Неистребимая привязанность Бигге к перу и бумаге удлиняла его рабочий день на несколько часов, но доставляла удовольствие его корреспондентам. Чтобы приспособиться к слабому зрению королевы Виктории, он стал писать более жирным шрифтом, используя чернила угольно-черного цвета; перед тем как передать готовые листы королеве, каждый из них он предварительно подсушивал на подогретом подносе собственной конструкции. И хотя письмам Бигге не хватало присущего Понсонби юмора, зато он был достаточно начитан и цитировал «Вивиана Грея» консервативно настроенному государственному мужу и «Мыльную губку» придворному прожигателю жизни.
Скромный и непритязательный, Бигге с самого начала службы у герцога Корнуоллского проявлял завидную смелость. В частности, он позволил себе неодобрительное высказывание относительно решения короля Эдуарда не присваивать наследнику престола титул принца Уэльского до его возвращения из плавания на «Офире»: «Это такое же пренебрежение к заморским доминионам, как и к самому герцогу». Не уклонялся он и от нелицеприятных замечаний, когда чувствовал, что его хозяин в них нуждается. Например, твердо, хотя и тщетно упрашивал принца переехать из Йоркского коттеджа в более просторный дом, где можно было бы принимать гостей и таким образом расширить для себя политические и общественные горизонты. На Новый 1902 г. принц Уэльский (теперь его следовало называть именно так) писал личному секретарю: «Я чувствую, что могу полностью Вам доверять, — Вы всегда говорите мне пусть неприятную, но правду. Для человека в моем положении это громадная помощь».
В письме из Сандрингема, написанном на Рождество 1907 г., принц вновь подчеркивал достоинства своего помощника-наставника:
«Представьте, как быстро летит время — вот уже почти семь лет, как Вы ко мне пришли. Вам не за что нас благодарить — напротив, это мы должны быть Вам благодарны. Что касается меня лично, то за эти семь лет Вы сделали мою жизнь относительно легкой — благодаря Вашей доброжелательной помощи и поддержке, а также беззаветной преданности делу. Что бы сталось со мной, если бы Вас не было рядом, — кто бы помогал мне готовить речи? Ведь я с трудом могу написать без Вашей помощи даже не слишком важное письмо. Боюсь, иногда я терял при Вас самообладание и часто бывал очень груб, но уверен, что Вы теперь достаточно хорошо меня знаете и понимаете, что я делал это не нарочно…
От всего сердца Вас поздравляю. Я плохо умею выражать свои чувства, но уверяю, что благодарен Богу за то, что у меня есть такой друг, как Вы, в котором я могу быть полностью уверен и от которого всегда могу получить самый лучший и разумный совет».
Свое письмо принц Уэльский закончил семейными новостями: «Мои старшие сыновья наслаждались сегодня первым днем охоты, старший добыл 12 кроликов, второй — 3».
При ежегодном доходе в 100 тыс. фунтов стерлингов принца Уэльского можно было смело назвать богатым человеком; в начале XX в. сельскохозяйственный рабочий зарабатывал в год менее 40 фунтов, слуга — половину этой суммы. Тем не менее он всегда берег деньги и расстроил своего отца тем, что отказался поселиться в Осборне, большом, построенном в итальянском стиле доме королевы Виктории на острове Уайт. Он вполне сможет его содержать, настаивал король, при том скромном образе жизни и отсутствии другого загородного дома — «ведь коттедж едва ли можно считать загородным домом». Принц, однако, не любил большие дома, поскольку их наличие обязывало устраивать широкие приемы и исполнять роль хлебосольного хозяина. Осборн был передан государству. Парадные покои, за исключением личных апартаментов королевы Виктории, были открыты для публики, а остальные помещения превратили в санаторий для выздоравливающих офицеров. Бывшие конюшни перестроили и создали там новое военно-морское училище.