Кноллис, которому Стамфордхэм показал письмо Бальфура (на что, несомненно, и рассчитывал автор), не смог ничего противопоставить выдвинутым обвинениям. Бальфур — однако, без особых оснований — также утверждал, что Кноллис передал Асквиту содержание их разговора. Столкнувшись с обвинением в грехе, которого он не совершал, грешник тотчас пришел в благородное негодование. В поисках Бальфура он бросился в палату общин, но нашел там лишь его секретаря Сандерса. «Я сказал ему, — писал Кноллис, — что во времена дуэлей послал бы Бальфуру вызов, что все это полная ложь и что я требую от Бальфура извинений и опровержения тех гнусных клеветнических обвинений, которые он выдвинул против меня».
Бальфур, печально известный неаккуратностью в переписке, позволил себе три недели тянуть с ответом, который, однако, не удовлетворил Кноллиса. «В будущем, — писал Кноллис, — мы будем вести себя как незнакомые люди». И хотя формальное примирение в конце концов состоялось, фактически разрыв сохранился. Когда леди Десборо спросила Бальфура, кого он хотел бы видеть у нее в качестве приглашенных, тот ответил: «Моя дорогая Этти, я буду рад встретиться с кем угодно, за исключением лорда Кноллиса; с ним я не хочу встречаться».
Знал ли король об этой размолвке и об ее причине? Хотя о том, что личный секретарь в ноябре 1910 г. вводил его в заблуждение, Георгу стало известно лишь в конце 1913 г. Тогда Кноллис уже несколько месяцев был в отставке, но королю почти наверняка сообщили о ссоре между Кноллисом и Бальфуром. Не мог он не знать и о политических разногласиях, которые продолжали отравлять отношения между двумя его секретарями и добавляли неприятностей ему лично.
И Кноллис, и Стамфордхэм были людьми чести. Один из них проявлял слишком большую осторожность, а другой слишком малую, но все это делалось, как считал каждый из них, исключительно ради высших интересов монархии. И тем не менее и тот, и другой навлекли на себя недовольство властей предержащих, действуя в пределах института, являвшегося воплощением политической беспристрастности. Это неудобное партнерство должно было так или иначе прекратиться.
Кноллис воспринял отставку довольно спокойно — ведь ему уже шел семьдесят седьмой год, и он не мог занимать этот пост до смертного часа. Для того чтобы смягчить удар, король предпринял невероятные усилия. Он попросил знатока английской прозы лорда Розбери составить благожелательное объявление для «Придворного циркуляра»; спустя несколько дней после отставки с беспокойством спрашивал, не затаил ли Кноллис чувство обиды; наконец, обратился к нему письменно со словами искреннего утешения:
«Мой дорогой Фрэнсис!
Я хочу отправить Вам эти несколько строк, поскольку не смог высказать Вам все, что я чувствовал, когда виделся с Вами сегодня утром. Я знаю Вас с тех пор, как себя помню. Вы мой старейший друг, тот, чьих советов я столь часто искал и всегда находил. Когда Вы еще были с моим дорогим отцом, то никогда не отказывались оказать мне помощь и поддержку, когда бы я о них ни просил. Сорок семь лет, проведенные Вами с моим отцом, — это годы долгой, верной и преданной службы, и никто лучше меня не знает, какое доверие он к Вам испытывал и насколько оно было оправдано.
С тех пор Вы были со мной, и я никогда Не забуду, что Вы остались со мной по моей просьбе в тот момент, когда из-за шока, вызванного смертью моего дорогого отца, Вы, возможно, хотели уйти, но сделали все, что могли, помогая мне своими знаниями и опытом. Я очень благодарен Вам, мой дорогой Фрэнсис, благодарен за Вашу всегдашнюю помощь, за Ваши советы и содействие, которое Вы с такой готовностью мне оказывали, за поддержку, на которую я всегда мог положиться.
Всегда больно расставаться с другом, и сегодня, уверяю Вас, мне особенно тяжело, тем более что друг такой давний, но я надеюсь, что мы расстаемся только в официальном смысле и что наша дружба, длившаяся так долго, продлится до конца.
Отставка Кноллиса мало повлияла на размеренный ритм жизни короля. Стамфордхэм взял на себя все первоочередные и многие не слишком важные дела. Остальные были распределены между двумя помощниками личного секретаря — подполковником сэром Фредериком Понсонби и майором Клайвом Уиграмом. Переживая потерю Кноллиса, премьер-министр говорил Стамфордхэму, как бы он хотел, чтобы король включил в число своих секретарей способного гражданского чиновника, «вместо того чтобы набирать их среди более-менее (главным образом — менее) подготовленных военных». Претензии Асквита были несправедливы в отношении всех троих.