— Признайся, что тебя волнует не это, — ухмыльнулся Драко. — Ты влюбился в неё, так? — Питер не ответил, отвернувшись. — Ты не хочешь признавать, но ты любишь её. И злишься, что она показывает характер и играет совсем не по твоим правилам.
Питер сел на сою кровать и провёл пятернёй по волосам. Сейчас в нём боролись два человека: Питер Пэн, который не умеет чувствовать, и Питер Пэн, который хотел поделиться тем, что его беспокоило.
— Она настоящая заноза в заднице, — сказал Пэн. Драко усмехнулся. — Иногда она так бесит, что я еле сдерживаюсь. Но… Наверное, я действительно люблю её. Это так странно. Странно спустя столько лет вновь что-то чувствовать.
— Ты любил когда-нибудь? — спросил Драко.
— Ага, — кивнул Питер, горько улыбнувшись. — Это было ужасно. Отвратительно, когда человек, который был всем для тебя, уходит, ничего не сказав. Я не знал, что делать. Сначала винил себя, а потом — нашего сына, но…
— Стоп, что? — изумлённо перебил Малфой. — С… сына?
— Ага, — усмехнулся Питер. — Такое бывает. Даже не спрашивай, что с ним сейчас, как я вновь стал ребёнком. Не хочу об этом говорить.
Воцарилось молчание. Сказанное Питером не укладывалось у Драко в голове. Он променял своего сына на вечную молодость, силу. Как он вообще с этим живёт?
— Не думал, что когда-нибудь расскажу об этом кому-то, — проговорил Питер. Он сидел на кровати и рассматривал свои руки, сцепленные на коленях. — Мне казалось это не важным. Я обрёл силу, власть. Разве важно — как? Но Грейнджер пробуждает во мне то, что я убивал в себе годами. Я становлюсь тем, кем быть не хочу — чувствующим. Но почему-то я не могу от неё отказаться.
— Она просто делает тебя человеком, — сказал Драко.
— Но у Малышки Грейнджер не получится перевоспитать меня. Я всегда буду тем, кто я есть — Питером Пэном, способным убить любого, кто встанет на моём пути, — сказал Питер с холодным спокойствием, будто и не было этой минуты откровения.
Пэн решил, что к ядру он больше не пойдёт. Только перед самой встречей с Волдемортом, которую они так и не продумали. Больше ругаться с Гермионой ему не хотелось. Питер действительно не мог её потерять. Слишком уж он привязался, слишком влюбился. Влюбился по-своему — по-собственнически.
А сама Гермиона не знала, что и думать. Что решил Питер? Обдумал ли он её слова? Вместе они или это всё-таки конец? «Если он захочет, я прощу его, — думала девушка, лёжа в кровати. — Он обидел меня. Надеюсь, он это заметил».
Следующим утром ей совершенно не хотелось идти на занятия. Тяжёлые тучи, которыми заволокло всё небо, нагоняли тоску, а дождь, без конца моросящий по крышам и окнам, действовал на нервы. Вот бы притвориться больной и не вылезать из постели до следующего дня. Вряд ли бы Гермиона пропустила на уроках что-то важное. Но встречу с Волдемортом никто не отменял. К ней нужно подготовиться с особой тщательностью. Пусть с Питером сейчас и не всё понятно, но от желания убить Волдеморта Гермиона не собиралась отказываться.
Гриффиндорка долго провозилась в ванной, маскируя синяки под глазами — следствие бессонной ночи, проведённой за мыслями о Питере. Оперевшись руками о раковину, девушка рассматривала себя в зеркале, свои влажные каштановые волосы, карие глаза, взгляд которых был каким-то слишком безразличным и даже надменным, ярко выраженные ключицы. Она провела пальцами по голому плечу, шее. Питер говорит, что она, Гермиона, очень красива, что у неё прекрасная длинная шея, которую прятать за волосами — ужасное преступление. Возможно, скажи ей это кто-то другой, она бы не поверила, но Пэн делал её уверенной в себе. Уверенной в том, что она действительно красива.
Высушив волосы заклинанием, Гермиона собрала их в высокий пучок. С открытым лицом и шеей она выглядела взрослее. Глаза девушки заблестели, а на губах появилась еле уловимая улыбка, которая не исчезла даже тогда, когда Гермиона, выйдя из гостиной, увидела Питера. Он стоял, прислонившись к стене, и ждал её.
— Я уж думал, ты никогда не выйдешь, — сказал он с улыбкой.
— Чего тебе? — равнодушно ответила девушка, но внутри у неё всё задрожало.
— Поговорить, — Питер подошёл к ней и попытался взять за руки, но Гермиона убрала их в карманы мантии и зашагала по коридору. Пэн недовольно поджал губы и последовал за гриффиндоркой. — Точнее, я хотел извиниться.
— И за что же? — спросила Гермиона, будто совершенно не помнила причины их ссоры.
— Да брось, Гермиона. Ты прекрасно знаешь, за что. Я обидел тебя вчера и мне стыдно.
Девушка закатила глаза.
— Тебе? Стыдно?
— Да, представь себе. — Он схватил её за плечи и грубо развернул к себе, чтобы Гермиона посмотрела на него. — Я не должен был так говорить с тобой. Ядро… оно действительно изменило меня. Но я больше не притронусь к нему. Обещаю. Я люблю тебя и не хочу потерять. Ты нужна мне.