На первый взгляд Питер кажется совершенно спокойным и безобидным. Вот он сейчас лежит на соседней кровати. Глаза закрыты, тело расслаблено. Спокойное выражение на красивом лице. Никакой ухмылки, насмешки, злорадства. Интересно, что вообще сейчас происходит у него в голове?
Драко начал привыкать к Питеру. Ну, если к нему вообще можно привыкнуть. Скорее, не привык, а свыкся. Трясти от его присутствия стало меньше, в холод бросало реже. Конечно, Малфой всё ещё считал Пэна воплощением ужаса и страха, но даже с самым великим страхом можно научиться жить. Методом проб и ошибок, синяков и приступов боли, но можно.
С закрытыми глазами, даже не шевелясь, Питер пролежал достаточно долго. Драко уже подумал, что тот уснул. Не придав этому никакого значения, Малфой продолжил читать книгу, в которой приводились теории о существовании неких параллельных вселенных и миров, о способах путешествия между ними и всём таком прочем.
Через какое-то время, когда Драко уже собирался сделать перерыв, в дверь постучали. Это было Пэнси Паркинсон, ещё одна староста Слизерина. Ей о чём-то срочно нужно было поговорить, и Малфой покинул комнату, оставив Питера в полном одиночестве.
«– Замечательно! – мысленно воскликнул Пэн. – Наконец тишина!»
Питер отчетливо слышал каждую каплю воды, упавшую из крана прямо в раковину. Он слышал, как за стенами замка, в озере, на уровне которого находятся подземелья Слизерина, плавают рыбы и другие существа. Питер слышал, как из кирпичей растёт мох, как он расползается сантиметр за сантиметром, чертовски медленно, но ужасно громко. Тишина оказалась такой оглушительной, такой громкой, что самому хотелось кричать. Слишком много магии в этом месте. Слишком много магии давит на Питера, буквально сводит с ума, заставляет видеть то, чего быть не может, слышать то, чего он слышать не должен. В Хогвартсе столько магии, что она уже не питает Питера, делая его сильным, а наоборот убивает.
Когда на часах было почти девять, Пэн открыл глаза. В комнате был приятный полумрак, что идти совершенно никуда не хотелось. Питеру это и не нужно было. Достаточно лишь представить то, куда хочешь отправиться, и вот ты уже стоишь в тёмном туалете. Ботинки шлёпают по мокрому полу, ничего не видно, откуда-то вода льётся, а сквозь окно, находящееся почти под самым потолком, затянутое слоем грязи и паутины, пробивается тусклый лунный свет, не способный даже частично осветить место сегодняшнего свидания.
Представив в своей руке шар света, Питер выпустил его под потолок, и в туалете стало заметно светлее. Следом за первым шаром полетел и второй, затем третий. Теперь хоть будет видно, с кем разговаривать. Но, кроме Питера, в пропахшем сыростью туалете никого не было.
Гермиона не опаздывала. Она уже несколько минут стояла за дверью и не решалась войти. Питер раздраженно выдохнул, громко покашлял, давая понять, что он уже здесь.
Дверь открылась не сразу. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Гермиона открывала её нерешительно, будто кто-то мог захлопнуть её обратно, но Питер не собирался этого делать. Он стоял, облокотившись о раковины, и смотрел, как в проёме сначала появляется голова Гермионы, а потом она вся целиком.
– Я думал, ты не придешь, – начал Пэн с улыбкой. – Как…
– Вопросы здесь буду задавать я, – твёрдо сказала Гермиона. Брови Питера взметнулись вверх, но возражать он не стал. Пусть девочка развлекается. – Как тебя зовут?
Питер усмехнулся:
– Ты знаешь, как меня зовут.
– Думаешь, я поверю в бред про Питера Пэна? Может, чистокровные и не знают сказки, но маглы хорошо знакомы с ней. Так твоё имя?
Питер молчал. Девчонка была настроена не очень дружелюбно. Об этом свидетельствовала волшебная палочка, которую Гермиона держала в руке.
– Долго я здесь торчать не собираюсь. Если ты не будешь говорить, пойду к Дамблдору. Ему-то ты точно всё расскажешь.
– Нет, Гермиона! Прошу, только не к Дамблдору, – взмолился Питер. – Я всё расскажу.
Выдохнув, Пэна начал рассказ со времён, когда он ещё звался Малькольм, когда у него был сынишка, которого пришлось бросить. Рассказал о Нетландии, о Пропащих Мальчишках. Рассказал обо всём, утаив лишь некоторые подробности. Почему-то от Гермионы не хотелось ничего скрывать, но предстать в образе злобного похитителя детей тоже не хотелось. Будто Пэну было важно её мнение.