Мозг Питера придумывал разные идеи, разрабатывал планы – один изощрённее другого. Все они были такими гениальными, что Пэн восхищался сам собой. Он точно никогда не попадётся. Любой другой, но только не он. Иногда Питер сам приходил в восторг от своего ума и собственной сообразительности.
Следующей жертвой Питера стал пуффендуец по имени Стив. Он вышел в туалет во время истории магии, но обратно не вернулся. Бездыханное тело парнишки нашли в том же туалете. А когда неизвестный убивал беднягу, Питер Пэн – главный подозреваемый Северуса Снейпа – сидел прямо перед ним. Но даже когда профессор видел мальчишку собственными глазами, разговаривал с ним, он был уверен, что убил пуффендуйца именно Пэн.
Конечно, так оно и было на самом деле, но Северусу Снейпу об этом знать совершенно необязательно. Способ как быть в двух местах одновременно – самое гениальное, что придумывал Питер. Для создания двойника даже Тень была не нужна, а всего лишь кровь. Нужно всего несколько капель, чтобы сотворить идеального двойника. Он имел вид просто чёрной фигуры – чтобы не светить лицом Питера конечно же. Но фигура была молчалива, почти безынициативна и несколько глупа. Она делала то, что приказывал Пэн, но так громко и неосторожно, что могла попасться в любой момент. Поэтому, создавая нового двойника, Питер чётко говорил, что нужно сделать и как действовать, если он всё-таки попался. Разумеется, юноша всегда поддерживал мысленную связь со своими творениями, знал всё, что они делают, но порой они совершенно не слушали и поступали не так, как нужно.
Вскоре после Стива, прямо на лестнице, нашли Алису, учившуюся на Когтевране, а после неё – гриффиндорку Эмили. Хогвартс охватила настоящий ужас и паника. Студенты спешили уехать домой ещё до начала рождественских каникул, из класса в класс теперь переходили большими группами, никого не отпускали в одиночку, а после уроков все сидели в уютных и пока ещё безопасных гостиных, строя теории о том, кто и зачем обивает студентов.
Но ни у кого не было предположения более-менее похожего на правду. Убитые студенты не имели ничего общего и даже не общались друг с другом. Кто-то догадался пустить слух, что Тайную комнату снова открыли, но среди убитых не было магглорождённых, так что теория не прижилась. Преподаватели с замиранием сердца заглядывали в коридоры и открывали двери классных комнат и прочих помещений, боясь обнаружить ещё одного мёртвого ученика.
Всеобщий страх был прекрасен, но Питер не наслаждался им. Какой смысл, если чёртова чаша не работает? Все сердца, что Питер клал в неё, рассыпались в прах. Он пробовал пропускать через них магию, как-то активировать чёртову стекляшку, но все его попытки были тщетны – чаша не работала.
Из-за этих неудач, из-за риска быть пойманным, Питер сделался по-настоящему нервным и раздражительным. Он вспыхивал, подобно спичке, от одного слова, срывался на всех вокруг, не контролируя магию. Эмоциональная неустойчивость доводила не только Питера, но и погоду. Обычно в декабре уже лежал снег, сугробы покрывали территорию замка, но сейчас происходило что-то невероятное – жуткие ливни сменялись сильными снегопадами будто по щелчку пальцев, школу окутали такие туманы, что никто лишний раз старался на покидать замок, порой было так ветрено, что стёкла вылетали из окон. Но Питер ничего не мог сделать.
Тень ясно дала понять, что, если Пэн не будет делать так, как она говорит, он расстанется с жизнью. Да, она говорила так больше раз, чем Питер мог вспомнить, но сейчас совершенно не шутила и была полна решимости. Юноша постоянно прокручивал в голове свои действия, пытаясь понять, в чём проблема, но он не понимал.
– На улице настоящий ад! – сказал Крэбб, войдя в гостиную. Он всё ещё стучал зубами от холода, а его одежда была покрыта снегом. – А-а, – блаженно протянул он, подойдя к камину, в котором весело потрескивал огонь, – хорошо. – И он плюхнулся на диван рядом с Гойлом, который, нахмурившись, читал учебник травологии.
Гостиная Слизерина, несмотря на совсем непоздний вечер, была практически пуста – многих младшекурсников забрали домой родители, опасающиеся за жизни своих чад. Теперь в гостиной, где и так никто никогда не шумел, было слишком тихо. Так тихо, что было как-то не по себе.