А вот с ошейником возникли проблемы. Для того, чтобы взломать замок на нем, как минимум требовалось зеркало. Тыкать себе в шею острием вилки наощупь Лир не хотел категорически. Но в кухне ничего похожего на зеркало не было, а в круглом боку большой медной кастрюли Лир отражался так странно, что вполне мог вместо замка на шее попасть вилкой себе в глаз.
Он уже собрался двинуться дальше, как вдруг в коридоре раздались голоса. Лир замер, приникнув к стене за дверью и прислушиваясь. Пульс снова начал набирать обороты, гремя так, что, казалось, его нельзя не услышать. Но в кухню так никто и не вошел. Лишь последовал решительный приказ доставить закуски и вино в спальню господину. В ответ кто-то другой угодливо заверил, что все сделает в лучшем виде, вот только сходит в подвал за нужной бутылкой. Что ж. Это шанс. Осталось дождаться гонца с вином. А тем временем найти хотя бы штаны. Ну, или вон — хоть фартук, оставленный поваром. Кашевар явно был человеком не мелким, и тем куском ткани, который прикрывал ему только живот, Лир обернулся полностью. Новоявленная юбка несколько стесняла движения, но ходить, зазывно сверкая голым задом, Лир больше не хотел. Хватит. Находился.
Воспоминание о пытках и насилии, совершенным над телом, в котором он сам сейчас и пребывал, как-то взбодрило и резко озлобило. Эйфория от нежданного и совершенно невероятного побега испарилась. На самом деле, он еще никуда не сбежал. Его еще вполне могут поймать и снова… Лир передернулся. Нет. Дешево он им не достанется. Лир крутанул в руке цепь с камнем и вновь приник к двери, прислушиваясь.
Глава 5
Ожидание оказалось недолгим. Вскоре дверь на кухню отворилась, и в нее задом вперед ввалился какой-то человек. Он тащил за собой по полу короб с винными бутылками и, на счастье Лира, не больно-то смотрел по сторонам. Остальное было делом техники. Лир до смерти напугал малого своим камнем, двузубой вилкой и безумным видом. А потом вынудил собрать на поднос закуски и вино и идти с ним до комнаты господина. Рядом с ней Лир своего невольного проводника притормозил, заставил поставить еду на пол, а после несильно, но с неожиданной для него самого сноровкой придушил все той же цепью.
Душить человека оказалось занятием хлопотным и малоприятным, но, видимо Бьюрефельт нечто подобное уже делал, а сам Лир просто не видел иного выхода. Не до политесу, когда собственная жизнь висит на волоске. Потерявшего сознание слугу он связал, предварительно заткнув ему рот, и засунул в огромный платяной шкаф, стоявший здесь же, в коридоре. После чего перекрестился, для надежности поплевал через левое плечо, выругался и осторожно постучал в нужную ему дверь. Ответа не было, и Лир тихонько толкнул ее, приникая к образовавшейся щели. Первое, что долетело до него, были звуки: удары, болезненные женские вскрики и ругань в исполнении дора Бариссиана.
Лир озверел. Это свое состояние он обычно называл так: «планка упала». Когда эта самая планка падала, он от ярости становился почти невменяемым. Ему было наплевать на себя, свою безопасность, правила, законы и здравый смысл. Тренер такие финты ненавидел и обожал одновременно. Ненавидел, потому, что опасался за здоровье своего лучшего спортсмена. А обожал по той простой причине, что, впадая в это состояние неконтролируемого гнева, Лир становился действительно непобедим. Половина его спортивных достижений была построена на этом. Один журналист как-то красиво написал про Лира, что эта его ярость — сродни состоянию берсерка. Лир в такие тонкости предпочитал не вникать, но точно знал: его в такие моменты стоило обходить стороной по широкой дуге, а лучше вообще не попадаться на глаза.
Дверь отлетела в сторону, явив Лиру спину дора Бариссиана, который нависал над кем-то, одетом в черное. Всего Лир рассматривать не стал. Цепь в его руках уже совсем привычно натянулась, захватывая тощее костистое горло ненавистного врага. Бицепсы на здоровенных, все еще странных для Лира руках дора Бьюрефельта, напряглись. Бариссиан забился, царапая пальцами впившиеся ему в шею металлические звенья. Лир поднажал… И вдруг понял, что стал убийцей…