Доставленное им письмо омрачило настроение Ричарда, и мое тоже. Пригорюнился даже де Шовиньи, стремившийся во всем видеть светлую сторону.
– О чем только думал Роберт? – бушевал король.
В послании сообщалось, что граф Роберт Лестерский, устроивший вылазку из Руана всего с несколькими спутниками, угодил в плен к Филиппу Капету. Зная, как дорог граф Ричарду, французский король предлагал теперь трехлетнее перемирие. Но об освобождении Роберта, одном из предполагаемых условий, он ничего не сказал.
– Насколько я понимаю, сир, – рискнул заговорить я, – если вы согласитесь, Филипп сохранит все земли и замки, захваченные им в последнее время?
– Именно в этом состоит его намерение. Он знает, насколько я ценю графа как полководца. – Ричард насупился. – Но я не могу и не собираюсь ублажать французского мерзавца, оставляя в его руках такое множество моих крепостей, даже если это означает неволю для Роберта.
Вполне естественное для короля решение – но, судя по взгляду де Шовиньи, он, как и я, был рад, что не оказался на месте Роберта. Недавние поступки Филиппа показали, что тот настроен мстительно. Неизвестно, сколько времени граф протомился бы во французской темнице.
Не прошло и седмицы, как мы получили еще одну важную новость. Войско Филиппа пришло в движение, направляясь к городу Вандом. Если бы этот дерзкий шаг увенчался успехом, Капет преградил бы королю доступ в Нормандию и Вексен, ко всем потерянным замкам.
Немедленно сняв осаду с Тайбура, мы двинулись на северо-восток, навстречу новой угрозе. Ричард не желал соглашаться на перемирие, предложенное Филиппом, однако направил к французскому королю послов с целью отвлечь внимание противника. Но выдвинутые Филиппом требования были такими несуразными, что Ричард вскоре перестал притворяться, будто ищет мира, давал все более резкие ответы, и обмен письмами прекратился. Мы шли на север, тогда как французский монарх двигался на юг.
В начале июля мы стояли лагерем под стенами Вандома, ожидая неминуемого прихода Филиппа.
Крупное сражение – событие в высшей степени редкое – становилось возможным, даже вероятным. Возбуждение Ричарда росло по мере того, как разведчики доносили о приближении французского войска, и сложно было не заразиться его горячностью. Боевой дух солдат тоже вырос, так как король день напролет расхаживал по лагерю, подбадривал воинов, наблюдал за их упражнениями и назначал награды лучшим.
– Одержим решительную победу здесь, – твердил он, – и окончим войну одним ударом.
Это устраивало всех. За два месяца мы сделали лишь несколько действительно важных приобретений: Лош, Монмирай и Бомон-ле-Роже.
Третьего июля разведчики сообщили о том, что слышны громкие крики со стороны французского лагеря, располагавшегося всего в нескольких милях от нас, близ Фретваля. Наши догадки насчет причины такого ликования подтвердились позже, когда прибыл французский глашатай с письмом. Филипп извещал Ричарда, что намерен атаковать его поутру.
Если бы я не видел письма своими глазами, то ни за что бы не поверил. Во время пребывания в Утремере Филипп вел войну с большой оглядкой. Вызвать на бой такого противника, как Ричард, было совершенно не в его духе – но вот он, глашатай, вот королевская печать на свитке.
Король был весьма обрадован и удивлен.
– Вот уж никогда бы не подумал: Филипп отрастил пару яиц, – хмыкнув, заявил Ричард и обвел взглядом шатер, где собрались старшие рыцари и начальники. – Завтра на рассвете он собирается повести на нас свое войско!
Мы разразились криками, предвкушая победу над проклятыми французами. Об ином исходе я не мог даже помыслить – войско с Львиным Сердцем во главе проиграть не может.
Спал я той ночью мало. Выбравшись из палатки – ввиду жары и духоты даже поднятый полог не приносил особого облегчения, – я попытался уснуть на открытом воздухе, но безуспешно. В обычных обстоятельствах вид сияющего неба, пересекаемого время от времени падающими звездами, быстро навеял бы дрему, но в тот раз меня будоражили картины битвы и мысль о возможности, пусть маловероятной, сойтись лицом к лицу с Фиц-Алдельмом. Когда мне удалось немного утихомирить свой разум, перед глазами, как всегда, возник образ Джоанны. Чтобы не испытывать мучений, я мысленно возвращался к предстоящему бою, а это не помогало заснуть.