– Теперь вперед, во весь опор, – объявил он. – Может, и самого Филиппа поймаем.
Мы перешли на короткий галоп. Сопротивления не было вовсе. Погонщики и обозный люд – не воины, и, по мере того как мы догоняли повозку за повозкой, они бросались врассыпную. Оставленные для их защиты солдаты тоже бежали. Если после приказа Филиппа об отступлении в них сохранился какой-то боевой дух, он полностью испарился при появлении английского монарха и его близких товарищей. Везде, где его замечали, слышались испуганно-благоговейные возгласы: «Coeur de Lion!» Польщенный Ричард насмешливо махал в ответ.
Как всегда подозрительный, я постоянно крутил головой: нет ли поблизости наведенного арбалета или решительного рыцаря, желающего скрестить меч с Ричардом? Не всякий враг играет честно.
Наша добыча становилась все ценнее. Ричард приостановил погоню, чтобы прикинуть ее размер. Три фургона с запертыми сундуками, полными серебряных монет. Повозка с гобеленами тонкой работы, предназначенными для украшения одного из замков Филиппа. С полдюжины телег, оси которых скрипели под тяжестью бочек с вином. Больше сотни запасных коней для французских рыцарей – породистые дестрие, каждый из которых стоил целое состояние. Еще в наши руки попала утварь для королевской часовни: отделанные драгоценными камнями золотые сосуды, серебряные подсвечники, шелковые одеяния с великолепным шитьем для священника. Среди всего этого неуместно выглядели лакированные ящики с пергаментами, скрепленными королевской печатью. Бросив на них беглый взгляд, Ричард распорядился поместить пергаменты под особую охрану до своего возвращения. Как и телеги с вином, добавил он, поразмыслив. Солдаты, даже привыкшие соблюдать порядок, склонны терять рассудок, когда вино льется рекой.
– В пергаментах есть кое-что любопытное, сир? – спросил я.
– Ничего такого, насколько могу судить. – Я хотел уже выразить сожаление, когда он добавил, как бы к слову: – В одном письме есть перечень моих подданных, готовых переметнуться к Филиппу и признать его своим сюзереном.
– Правда? – удивленно воскликнул я.
– Ага. Я со всем вниманием изучу это позже. Воистину, Бог улыбается мне сегодня.
Впереди, слева от дороги, торчал шпиль церковной колокольни, – видимо, там была деревушка. Я подумал, не предложить ли королю немедленно вознести благодарность Господу. Но не в его правилах было бросать срочное дело, особенно если наградой служил Филипп Капет, и я придержал язык.
Как пожалел я позже об этом своем решении!
Мы гнали французишек, пока день не стал клониться к вечеру. Меркадье снабдил Ричарда свежим скакуном, когда прежний устал. Подобно большинству придворных рыцарей, я решил воспользоваться одним из захваченных нами запасных коней. Я осмотрел нескольких и с разрешения государя выбрал строптивого вороного с широкой белой полосой на носу.
Когда спустились сумерки, мы проскакали миль двадцать пять. Я потерял счет захваченным повозкам, пленники исчислялись сотнями, если не тысячами, хотя в большинстве своем то были обычные солдаты, а не знатные особы или рыцари.
Филиппу дважды за сорок дней пришлось бежать с поля боя: первый раз – под Вернеем, где он бросил камнеметы, а теперь под Фретвалем, где он лишился всего обоза, немалой части казны и множества тайных грамот.
Торжество Ричарда, обернувшееся тяжелым унижением для французского короля.
Для полной победы не хватало только пленения Филиппа, а потому сведения, полученные нами от захваченных несколько позднее французов, и огорчали, и радовали. В день отступления Филипп, утомленный, искавший Божьей помощи, остановился помолиться в часовне близ дороги, ведущей на север. В той самой, куда я чуть не предложил заехать королю. Услышав об этом, Ричард очень развеселился и со смехом сказал, что я не должен корить себя, ведь никто не мог знать этого. Но я не унимался. «Много ли было с Филиппом людей?» – спросил я пленника. Человек десять, последовал ответ. Слуги и доверенные придворные. Я потребовал назвать их имена. Пленник перепугался, но я заверил, что ему ничто не грозит. Видя мой холодный гнев, он совсем сник. Я отвернулся и сказал, что это не важно.
Тогда пленник назвал несколько имен, ни о чем мне не говоривших. Я успокоился, сочтя, что все ясно. И вдруг: «Фиц-Алдельм. Мне сдается, одного из них звали так, сэр».
Я заскрежетал зубами. Знание того, что и Ричард, и я могли запросто получить то, чего страстно желали, вызвало страшную досаду. Снедаемый застарелой ненавистью, я не спрашивал себя, хватило бы мне духа убить Фиц-Алдельма на освященной земле или нет.