У меня никогда не было особого желания убивать бегущих, и этот день не стал исключением. Я нападал на любого француза, выказывавшего готовность сражаться, и убил или ранил нескольких, но не пытался рубить их перепуганных товарищей. Королю было еще сложнее выискивать противников: все боялись его, и редко кто осмеливался повернуться к нему лицом, не говоря уже о том, чтобы скрестить клинки.
Рис, всегда охочий до выкупных денег, то и дело спрыгивал с коня и требовал сдачи от любого знатного воина, доспехи или герб которого обещали поживу. Я крикнул валлийцу, чтобы он разыскал меня позже, и, когда он помахал кинжалом в знак благодарности, поскакал вслед за королем. От побежденного французского рыцаря Ричард узнал, что Филипп находится довольно далеко.
– Божьи ноги, сегодня мы его возьмем – я нутром чую! Вперед!
Мы поскакали. Вражеское войско окутывали густые облака пыли. Причиной было долгое, жаркое лето, иссушившее все дороги в Нормандии и Вексене. Вместо грязи, так часто отравлявшей нам жизнь в походах, проклятием стала пыль. Мелкая и вездесущая, она вызывала першение в горле и попадала в глаза. Из-за нее мой пропитанный потом сюрко становился бурым. Я чувствовал, что она ухитряется набиться даже в чулки.
Король натянул поводья, чтобы попить.
– Это напоминает тебе Утремер? – спросил он.
Я попытался ответить, но только закашлялся. Потом кое-как выдавил:
– Да, сир.
– Хотел бы я быть там с вами тогда!
Несмотря на сожаление в голосе, Оттон, казалось, был счастлив, как никогда в жизни.
– Бог даст, в следующий раз ты пойдешь с нами, – сказал Ричард.
Оттон, тоже в простом шлеме с наносником, расплылся в улыбке:
– Спасибо, дядя. Мы вместе будем бить сарацин!
Воодушевленный, погруженный в грезы о взятии Иерусалима, молодой человек не заметил, как из россыпи убитых поднялись двое французских жандармов. У одного был арбалет, у другого пика. Арбалет вскинулся, беря прицел. Пика была отведена назад для укола.
Сработало внутреннее побуждение. Наклонившись и едва не вывалившись из седла, я ударил клинком, плашмя, по крупу коня Ричарда. Отлично вышколенный, серый тем не менее напугался и унес в сторону разъяренного короля, изо всех сил пытавшегося остановить его.
Лишившись первоначальной своей цели, арбалетчик повернулся ко мне. Оттон был сопливым юнцом, никому не известным, а я – заметным рыцарем, к тому же помешавшим французу убить английского короля.
Я вскинул щит, надеясь, что бить будут в меня, но французик оказался опытным. Он знал, что пеший в сражении против конного должен выбирать простую цель. Арбалет щелкнул, и мой верный скакун пошатнулся. Я уже высвобождал ноги из стремян, и когда конь мгновением позже упал, успел спрыгнуть.
Сначала следовало разобраться с арбалетчиком, чтобы не попасть под следующий выстрел, но Оттон был в беде. Второй жандарм уколол в грудь его коня и теперь как мог старался насадить на пику молодого короля.
Я крикнул в надежде отвлечь жандарма на себя. Тот стрельнул глазами в мою сторону, потом вернулся к своему противнику. Еще выпад, на этот раз точный. Наконечник вошел Оттону в бедро, глубоко засев в плоти. Оттон вскрикнул, жандарм с довольным видом осклабился.
Он все еще улыбался, когда мой клинок с бокового замаха снес ему голову с плеч. Забила алая струя. Пика выпала из рук француза. Оттон снова заорал.
Я стал разворачиваться, отчаянно спеша, пытаясь предотвратить то, что все равно свершилось бы. Слишком поздно. Еще один щелчок. Мне хватило времени подумать, как я ненавижу этот будто бы невинный, но скребущий душу ужасный звук, а потом на верхнюю часть моего правого бедра словно обрушился удар молота.
Я пошатнулся, но сумел удержаться на ногах. Арбалетчик, стоявший шагах в десяти, глядел то на меня, то на свое оружие, лихорадочно перезаряжая его. Ударила боль – взрыв, шедший от бедра и накрывший всего меня. Понимая, как серьезна моя рана, я двинулся на французика, молясь, чтобы мне хватило сил и времени добраться до него прежде, чем следующая стрела закончит начатое.
Пять шагов я прошел, шатаясь, как Рис после разгульной ночи. Враг уже натянул тетиву и теперь тянулся за стрелой. Жизнь покидала меня. Силы быстро убывали. Семь шагов, а он уже наложил стрелу. Восемь. Он нацелился прямо в мою грудь, прикрытую только гамбезоном и туникой. Я заглянул в лицо смерти. Нырнув за остроугольный щит, недостаточно толстый, чтобы остановить арбалетную стрелу, я сделал девятый шаг.
Шелк! Бум! Стрела прошла через щит навылет. Снова удар кузнечного молота, теперь по ребрам, правда не такой сильный. Я опять пошатнулся, но сделал десятый шаг и сблизился с французиком, державшим бесполезный теперь арбалет. Глаза его округлились. Собрав остатки сил, я ткнул его в живот. Укол получился жалким по моим обычным меркам, но необязательно глубоко втыкать меч в человека, чтобы он превратился в истекающего кровью, вопящего младенца. Клинок вошел в брюхо пальца на три, и француз заорал. Я высвободил меч с расчетом вонзить его еще раз, но противник все же смог подготовить четвертый выстрел. Прежде чем я успел – теперь уже неизвестно, убил бы я его с очередной попытки или нет, – в ушах у меня зазвенел клич «Дезе!». Послышался знакомый топот копыт.