– Только не суповая рана, – пролепетал я дрожащим голосом.
– Нет. – Ричард положил мне на плечо крепкую руку. – Бог не позволит, чтобы лучшего из моих рыцарей постигла такая ужасная судьба.
Его слова наполнили меня гордостью.
– Если я выживу, сир…
Он яростно перебил меня:
– Ты будешь жить, я знаю!
Я улыбнулся, благодарный за поддержку.
– Говори.
– У меня огромная просьба, сир.
– Если это в моих силах, я ее выполню, Фердия.
Он с любопытством посмотрел на меня.
– Замолвите за меня словечко перед Оттоном, сир. – Я помедлил, потом высказал вслух самое сокровенное из своих желаний. – Чтобы он дал согласие на мой брак с леди Алиенорой.
Ричард рассмеялся, но потом заметил, что я обеспокоен.
– Не волнуйся, друг мой. Я не потешаюсь над тобой. Думал, ты захочешь чего-то важного. Земли, титул, что-нибудь в этом роде!
– Это все, чего я хочу, сир.
– Почту за честь попросить его.
– Спасибо, сир.
Обрадованный, я откинулся на подушки, ощутив вдруг безмерную усталость. И уснул прежде, чем Ричард вышел из комнаты.
Неделю спустя нас с Оттоном доставили обратно в Шато-Гайар на носилках. Как сказал король, нам придется либо согласиться на этот унизительный способ, либо оставаться в Данжю до поправки, в то время как он уйдет с остальным войском. О том, чтобы ехать верхом, и речи не шло – я бы не смог сесть в седло раньше чем через месяц. Не могу сказать, что опыт мне понравился. Даже под действием макового отвара, прописанного братом Петром, я остро ощущал все превратности путешествия.
Не улучшало моего самочувствия и присутствие Оттона. Молодой король размещался в королевских покоях, я – в лечебнице, а потому не имел возможности обратиться к нему со своей заветной просьбой. Теперь, как я решил, время тоже не самое подходящее. Осунувшееся лицо Оттона говорило о том, что тряские носилки причиняют немало неприятностей и ему.
Я полагал, что, избегая упоминать об Алиеноре, смогу избежать неудобных для меня предметов разговора – но оказалось, что я заблуждался. Молодой король без устали, снова и снова благодарил меня за спасение его жизни. Это ошибка новичка, говорил он: не заметить, что французские солдаты изображают из себя убитых. Я возражал, упирая на то, что тоже не распознал подвоха, но Оттон не унимался.
– Если бы не ты, сэр Руфус, я был бы уже покойником.
– Пустое, сир, – ответил я, краснея.
Будь я сам наблюдательнее, крутилась у меня мысль, серьезных ран можно было бы избежать. Мрачное настроение окутывало меня все сильнее. Я пытался стряхнуть его, напоминал себе, как удивительно, что мне до сих пор удавалось избегать серьезного вреда, служа Ричарду. Справедливое замечание – но не помогавшее отогнать мысль о том, что на выздоровление уйдут месяцы.
– Если в моей власти отблагодарить тебя чем-либо, тебе стоит только попросить.
Эти слова отвлекли меня от тягостных дум.
– Прощу прощения, сир?
Оттон повторил предложение.
Вот оно, подумал я: случай, о котором я так мечтал, преподносят мне на блюдечке. Только дурак упустит такую возможность.
– Вы очень любезны, сир. Как ни странно, есть одолжение, о котором я хотел бы вас попросить…
Прошли недели. Силы постепенно возвращались ко мне благодаря прекрасному уходу Ральфа Безаса, королевского лекаря, бывшего с нами в Утремере. Мне хотелось поскорее вернуться к упражнениям с оружием и верховой езде, но я внял совету доктора: сперва научиться ползать и затем уже ходить, а ходить – прежде, чем бегать. Не в буквальном смысле, естественно. Я расхаживал по комнате, как только представлялась возможность, а когда достаточно окреп, переместился к ближайшей лестнице. Я прошел вверх-вниз столько раз, что мне стали знакомы каждый кирпич и каждый кусок штукатурки.
Рис ухаживал за мной, как за собственным ребенком, а Катарина, да благословит ее Господь, днем и ночью готовила любые вкусности, какие приходили мне на ум. К моей радости, Алиенора ежедневно навещала меня. Мы разговаривали часами. Ладили мы прекрасно, слава богу, но я находился не в том состоянии, чтобы целиком завоевать ее сердце, по крайней мере на первых порах. Я довольствовался тем, что пытался ее рассмешить, и узнавал о ней все, что мог.
Это была удивительная, волевая женщина, знавшая себе цену, которую угнетало подчиненное место в обществе.
– Хотела бы я родиться мужчиной, – говорила она иногда.
Я без устали возражал. В первый раз она спросила почему, и я, покраснев, ответил, что в таком случае не смог бы влюбиться в нее. Краска залила и ее щеки, она заговорила о другом. Я приободрился и решил еще усерднее добиваться ее расположения.