– Я не уверена, – прошептала она, – но вроде как упоминалось про суд.
– Суд?
Мы с Гийомом печально переглянулись.
– Кастелян говорил об этом писцу не далее как час тому назад, – сказала Катарина.
Вошел стражник, помешав ей поделиться остальными сведениями.
Наш обед прошел безрадостно. Сложно придумать что-нибудь более неприятное, чем необходимость отвечать на ложные обвинения перед своими многочисленными врагами. К тому же приговор был заранее известен, нам предстояло и дальше томиться в заключении. Я бы предпочел вместо этого ринуться на вражеский строй. Решить дело железом и кровью.
Но такой выбор королю предлагать не собирались.
До Шпейера мы добрались в Вербное воскресенье: король, я и Гийом в сопровождении Леопольда, Хадмара, множества рыцарей и жандармов. Катарина ехала в одном из обозных фургонов; Рис, как я знал, следовал за нами по пятам. Я уже начал привыкать к нашим переездам из тюрьмы в тюрьму, но этот был особенным. Нас не стали размещать в городе и сразу повезли в большой замок. Мы проехали по крепостному двору, привлекая к себе всеобщее внимание. Навстречу выбежал майордом, стараясь принять одновременно торжественный и осуждающий вид.
Леопольд сообщил, что Генрих ждет и короля ведут к нему.
– Мне позволят хотя бы привести себя в порядок после путешествия? – спросил Ричард.
– Нет.
Леопольд сиял, как только что отчеканенная монета.
Я вскинулся, но король не стал возражать и соскользнул с седла, потом слегка наклонил голову, подзывая нас с Гийомом. Мы спешились и подошли к нему.
– Только ты, – сказал Леопольд королю.
– Нет, – отрезал Ричард, и на этот раз в голосе его звучали громовые раскаты. – Ты на каждом шагу выказывал мне неуважение, герцог Леопольд, но я не появлюсь перед императором без самых преданных моих соратников и этих добрых аббатов, прибывших из Англии поддержать меня.
С этими словами он указал на цистерцианцев.
Ричард и Леопольд глядели друг на друга с открытой неприязнью, ни один не желал уступать.
Майордом кашлянул.
– Император ждет.
– Я могу стоять тут целый день, – сказал Ричард, сняв перчатки и потянувшись за подвешенным к седлу мехом с вином. Покрытый пылью, с усталым лицом, он все равно излучал мощь. Взгляд Леопольда переместился на Хадмара и стражей.
Ну, делай свое злое дело, подумал я.
Герцог издал возглас досады.
– Ладно. Бери с собой своих любимчиков!
Нас сразу препроводили в большой зал, пустой, если не считать слуг у входа. Они круглыми глазами смотрели, как майордом вводит нас в просторное помещение. Последние лучи вечернего солнца проникали через застекленные окна, освещая помост в дальнем конце. На помосте стоял деревянный трон, где восседал Генрих, император Священной Римской империи.
Наружность его не впечатляла: щуплый, скуластый мужчина с бледным лицом. Подбитая мехом мантия и перстни на пальцах не придавали ему величественного вида, – напротив, император походил на разодетое в пух и прах чучело. Зато его глаза мгновенно притягивали к себе внимание. Светло-голубые, немигающие, они говорили об уме и злобной целеустремленности.
Этого человека не стоит недооценивать, сказал себе я. Доверять ему следует не больше, чем змее, на которую только что наступили.
– Король Ричард, – произнес он по-французски.
– Император, – отозвался Ричард ровным голосом.
– Людям полагается преклонять колено в моем присутствии.
– Людям. Но я король.
Ричард стоял, выпрямившись во весь свой исполинский рост. Как гордился я им в это мгновение!
Генрих облизал губы:
– Я могу заставить тебя опуститься на пол.
– Ты?
Одно слово, произнесенное с легким нажимом, и бездна презрения в нем.
– Стоит мне отдать приказ, и мои стражи заставят тебя проявить надлежащее уважение.
– Думается, у моих людей найдется, что сказать на этот счет, – заявил Ричард, глянув на меня и Гийома.
Клянусь, я подрос дюйма на два.
– В кровопролитии нет нужды, – вставил Леопольд с сальной улыбочкой. – Мы все тут друзья.
Ричард посмотрел на Генриха, как бы говоря: «Твой ход».
Генрих раздраженно махнул рукой:
– Не будем тратить время. Полагаю, тебе известны подробности соглашения, к которому пришли мы с герцогом?
– Да, Леопольд мне рассказал. Эти требования возмутительны и безнравственны. Их постеснялся бы выставить даже самый бессовестный ростовщик.
Леопольд побагровел, но Генрих не заглотил наживку.
– Мы считаем цену справедливой, – заявил он. – Что скажешь насчет условий?