Взгляд Ричарда впился в меня, прямой и проницательный.
Я изо всех сил старался не отводить глаз и казаться искренним насколько возможно. Приходилось идти по очень тонкому льду. Вдруг мое лицо выдаст меня? Или король копнет глубже и припомнит, что посылал меня в Саутгемптон, – тогда-то я и убил свидетеля, жандарма Генри? Тогда он вцепится в меня, как терьер в крысу. Цепко. Намертво.
– Тем не менее Роберт поверил в то, что ему сказали. Иначе зачем он пытался убить тебя во второй раз, в Шиноне?
– Видимо, так, сир. Не мне знать, что творится у него в голове.
– Не в твоих правилах оставлять непобежденных врагов, Фердия. Разве тебе не хотелось сойтись в поединке с Фиц-Алдельмом?
– Еще как, сир. Да только вы косо смотрите на такие вещи. Мне не хотелось быть изгнанным со службы, а с началом похода в Утремер наказание стало еще строже.
За причинение повреждений собрату-воину отрубали руку, а за убийство бросали за борт, предварительно привязав к трупу.
– Веский довод. – Он хмыкнул. – Но ты мог действовать исподтишка. Заколоть его безлунной темной ночью.
– Это не в моих обычаях, сир, – солгал я, и мне представился Генри с рассеченным горлом. – Я молился, чтобы его забрала болезнь или убили сарацины.
К моему облегчению, король вроде как удовлетворился этим объяснением.
– Теперь я понимаю твою ненависть к Роберту, – сказал он после очередной паузы. – Но ты утверждаешь к тому же, что ему нельзя доверять. Какие доказательства у тебя есть?
И снова я оказался перед неприятным выбором. Сказать, что доказательств у меня нет, – Ричард не прислушается к моему мнению. Сообщить ему о том, что я видел в Акре, – есть вероятность навлечь на себя его неудовольствие.
– Говори, Руфус!
Ричард вновь назвал меня этим именем, а значит, его терпение было на исходе.
– Неопровержимых доказательств у меня нет, сир, но в Акре я видел, как однажды ночью он спускался в подземный ход. Тот самый, что вел в расположение французов. У него не могло быть иной причины воспользоваться им, кроме намерения поговорить с королем Филиппом или одним из его вельмож.
– Такое вполне уместно предположить. Но почему ты сразу не сообщил мне?
Лицо Ричарда потемнело. На шее запульсировала жилка.
Господи Иисусе, подумал я. Вот и вляпался. Но иного пути, кроме как продолжать, не было. Отец всегда учил меня говорить правду, и его совету я старался следовать везде, где мог. Кроме тех случаев, потешался чертенок у меня в голове, которые касаются Фиц-Алдельма. И Генри. Ну и Джоанны тоже.
– Итак?
Ласковый голос таил в себе угрозу.
Подходящей лжи придумать не удавалось. Я обмер от страха, ибо шагал к обрыву, но сворачивать было поздно.
– Фиц-Алдельм запугивал меня, зная мою тайну, сир.
– Запугивал? Зная твою тайну?
С болью в сердце я зажмурил глаза и представил Джоанну во всей ее ослепительной красоте, вспомнил ее слова о том, что нам никогда не быть мужем и женой.
– Чем же именно?
Уловив в голосе Ричарда нотку сочувствия, я отважился. Честно говоря, оказавшись вместе с ним в этом месте, я не мог смириться с тем, что и дальше стану скрывать от него правду. Если я люблю Джоанну больше самой жизни, но боюсь признаться в этом, что я тогда за человек?
– Он знал про вашу сестру и меня, сир. По меньшей мере подозревал. Я отчаянно старался, чтобы вы не узнали, хотя мы и любили… любим друг друга.
Я поднял глаза на Ричарда, хотя это потребовало от меня огромной отваги – большей, чем любой из моих подвигов в битве.
– Ты и Джоанна?..
Вопрос остался неоконченным. В его взгляде читалась бешеная ярость.
Победив страх, я заставил себя признаться.
– Да, сир.
Маска снова опустилась на его лицо.
– Ты любишь ее? – последовал вопрос-вызов.
– Всем сердцем, сир.
– А она тебя?
– Да, так же страстно, как я ее.
Страшным усилием воли я заставил себя не опускать взгляд. Я чувствовал, как на шее бьется жилка. И испытывал неотложное стремление отлить.
– Когда вы стали… близки?
– В Утремере, сир.
Лицо его стало задумчивым, взгляд – далеким.
Страх не уходил, но рядом с ним водворилось спокойствие: я был доволен, что Ричарду стало все известно. Как бы он к этому ни отнесся, стыдиться мне нечего. И Джоанне тоже.
– Она была счастлива в Святой земле, – заговорил Ричард. – Счастливее, чем можно было ожидать, принимая в расчет жару, пыль и мух, не говоря уж о тяготах военной кампании.
Я тоже был счастлив, подумалось мне. Как никогда в жизни.