Я слишком уж переживаю, подумал я, припомнив, как наши арбалетчики целый день сдерживали мамлюков Саладина под Яппой. Тогда стрелков защищали только копья расположившихся позади воинов, а теперь у солдат имелась стена в двадцать пять футов высотой.
– Пусть французишки идут, – тихо сказал я.
Жан меня услышал.
– Да, пусть идут! – крикнул он. – Псы блохастые! Они не забудут нашего гостеприимства целый год. Те, кто выживет, конечно.
– Дай бог, – произнес я. – А теперь сделай доброе дело – подсоби своим друзьям со стрелами. Когда закончите, спускайтесь вниз и оставайтесь там.
Я смотрел, как он уходит, ворча, и улыбнулся. Пройдет несколько лет, и из него получится славный оруженосец.
Без особой охоты повинуясь моему приказу, лучники не открывали стрельбу, пока сотни французишек не скопились на противоположном берегу. Арбалетчики с их менее дальнобойным оружием тоже выжидали. Когда враги сбились в кучу, как посетители рождественской ярмарки, я дал условный знак.
Противник готовился к этому. Дюжины воинов со щитами прикрывали тех, кто спускал на воду лодки и грузил лестницы. Впрочем, защитить их было почти невозможно, и наши лучники не упустили случая. Для начала они стали пускать стрелы по высокой дуге: первая, вторая, третья, четвертая – и все на протяжении тридцати мгновений. Было очень красиво: в синее небо взметнулось густое, черное, гудящее облако. А затем обрушилось с невероятной, убийственной скоростью.
Щиты покрылись щетиной. На земле, там, где не было растительности, появились кусты из стрел. Французы начали кричать. Французы начали падать. Французы начали умирать.
Кто-то из воинов со щитами получил рану, кто-то испугался, кто-то не мог выносить криков товарищей – и они дрогнули. Щиты задвигались, опускаясь и перемещаясь, и наши лучники, которым велели самим выбирать цель, вгоняли стрелу за стрелой в любую брешь. Не каждая стрела убивала, но этого и не требовалось. Они просто сыпались и сыпались, пробивая щиты, иногда вонзаясь в плоть, иногда нет. Боевой дух, нечто неуловимое и хрупкое, способен рухнуть от множества вещей, и одна из них – бесчисленное количество стрел, падающих с каждым жутким мгновением.
Не берусь определить, когда это случилось, но в одну минуту французишки спускали на воду суда и даже грузились на них, а в следующую рассыпались и побежали, охваченные диким ужасом. Они побросали утыканные стрелами щиты, оставив раненых товарищей, стонавших на земле. Лодки стояли наполовину на берегу, наполовину в реке, тела убитых валялись внутри или свисали с борта, так что ноги были в воде. Два суденышка успели оттолкнуть, но они, лишенные гребцов, просто плыли по течению.
Лучники кричали и поздравляли друг друга, не прекращая стрелять. Я отвернулся. Французы были врагами, и я без жалости рубил их в рукопашной, но тут вышла бойня.
Филипп, даже в лучшие времена страдавший раздражительностью, был, надо полагать, в бешенстве: он распорядился произвести новую атаку всего через час после позорного провала первой. Эта попытка оказалась еще более неудачной. Берег реки был усеян телами убитых и вопивших от боли раненых, а колчаны наших лучников опять оказались полными.
Французы побежали, не успев спустить на воду ни одной лодки, вновь понеся тяжелые потери.
Как я выразился в разговоре с графом Робертом, пришедшим посмотреть на схватку, Филипп наверняка бесится от ярости, как ребенок, у которого отобрали игрушку. То была не игра моего воображения – было хорошо известно, что король бесится, если не получает желаемого. Я оказался прав. Французский монарх вышел из себя. Доказательством этого стала третья атака, предпринятая ближе к вечеру. Она получилась удачнее второй, по большей части благодаря тому, что сержанты и капитаны буквально гнали своих людей к реке пинками и тычками.
Наши лучники не нуждались в подсказке, первые стрелы круто взмыли вверх и поразили задние ряды. Около половины начальников попадали, дергаясь, крича, выхаркивая кровь вместе с остатками жизни, отобранной кленовыми древками со стальным острием. Этого хватило, чтобы простые солдаты побежали. Уцелевшие начальники пытались остановить их, но напрасно.
Наши воины хохотали и осыпали французишек оскорблениями, пока те не добрались до лагеря.
Тогда Филипп образумился, а быть может, советникам удалось отговорить его бросать войска на убой. В тот день приступов больше не было, только часовое перемирие, заключенное через глашатаев, чтобы французы могли забрать раненых. Позже они уволокли и свои катапульты, кроме двух, но снова понесли громадные потери благодаря нашим лучникам. Пара камнеметов была брошена у самого берега: слишком сильное искушение. Пользуясь тем, что французишки зализывают свои раны и наверняка топят горе в вине, мы с Рисом, не дожидаясь полной темноты, перебрались через реку и подожгли машины.