– Когда состоится совещание, сир?
– Девятого июля.
Моя задница не поблагодарит меня за это, подумал я. От Манта до Вормса – сотни миль. Я усмехнулся, словно мне предлагали совершить пятимильную прогулку, и сказал:
– Лучше мне поскорее отбыть, сир.
– Двинешься в путь, как только мой письмоводитель закончит письмо к Лоншану. Тебе выдадут деньги на смену лошадей.
– Спасибо, сир. – Мне пришла в голову мысль. – Там может быть Фиц-Алдельм.
Строгий взгляд.
– На мирных переговорах не принято проливать кровь.
– Когда человек просто исчезает, крови не проливается, сир.
Он взвесил мои слова, потом кивнул:
– Тебе известно, что я не люблю такого, но зло, которое он причинил тебе за многие годы, не подлежит прощению. Делай, что сочтешь нужным.
Когда я сообщил Рису, что Ричард дал молчаливое согласие на убийство Фиц-Алдельма, лицо его озарилось радостью.
– Не будем ощипывать гуся, которого не поймали, – сказал я. – Его еще надо найти.
– Где его искать, как не в Манте? Почему бы ему не оказаться там?
– Я тоже на это надеюсь.
– Нужно прикинуть, как мы будем действовать. Иначе, едва заметив нас, он спрячется, как крыса в нору.
– Может, и нет. Помни, он высокого мнения о себе, да и участники переговоров обязаны блюсти мир. Не удивлюсь, если он будет держаться поближе к своим приятелям и расхаживать как павлин, зная, что мы ничего ему не сделаем.
– Даже павлину иногда нужно облегчиться, – заявил Рис с недоброй улыбкой. – Меня давненько подмывало убить кого-нибудь на толчке.
– Он мой, – затянул я старую песню.
– Ваш нож будет первым.
– На том и порешим.
Мы кивнули друг другу с торжественным видом, как люди, принявшие крест.
В Мант мы въехали вечером восьмого июля: со стертыми седалищами, обгоревшие на солнце и злые. Я отправил Риса снимать комнату, Жана, уставшего почти до потери речи, оставил с ним, а сам пошел искать Уильяма Лоншана.
Он расположился в доме богатейшего городского торговца. Неудивительно: несмотря на низкое происхождение, а быть может, как раз из-за него, Лоншан любил подчеркивать собственную значимость. Более разительное отличие между ним и мной в этом отношении сложно было вообразить.
Охранявшие парадную дверь жандармы меня не узнали, но едва я назвал себя, склонились в поклоне. Один поспешил в дом, а другой извинился за задержку.
К моему удивлению, вместе с жандармом из дома вышел Гийом де Рош, непоколебимый соратник Генриха, отца короля, и друг Уильяма Маршала. Четырьмя годами ранее он сражался против Ричарда и меня в битве при Ле-Мане. Не довелось ли мне тогда скрестить с ним клинки? Подобно Маршалу, после смерти Генриха Гийом сменил хозяина. Ричард ценил его, но наши с ним отношения не сложились. Однако де Рош доказал свою храбрость в Утремере. Я по-прежнему недолюбливал его, считая ежистым и несговорчивым, но уважал.
– Руфус!
Он удивился, увидев меня.
– Рад видеть, Гийом.
Я протянул ладонь, и мы обменялись рукопожатием.
Он скользнул по мне взглядом с головы до ног.
– Вид у тебя такой, словно ты проскакал миль сто без остановки.
– Почти четыреста, и только с короткими привалами. Я приехал от короля.
Взгляд его стал еще более удивленным.
– В таком случае готов поручиться, что у тебя есть новости для нас с Уильямом.
– Есть.
Я похлопал по сумке на боку.
– Входи. Пить хочешь?
– Как в тот день под Арсуфом.
Он расхохотался:
– Это едва ли, но я тебя услышал. Пока будешь беседовать с Уильямом и остальными, я отправлю слугу в погреб за лучшим вином.
В обеденном зале Лоншан бурно поприветствовал меня, так, будто узнал, хотя я в этом сомневался. В былые времена мы едва ли обменялись парой слов, находясь в одной комнате. Тем не менее, решив строить из себя придворного, я глубоко поклонился, поцеловал золотое епископское кольцо и вручил письмо Ричарда. Потом обменялся рукопожатием с двумя другими членами делегации, юстициарами Гийомом де Брюйером и Джоном де Прателем – славными людьми, целиком преданными Ричарду.
Письмоводитель Лоншана, писавший под диктовку господина, поспешил к нам, но был отослан прочь. Расположившись у одной из железных подставок для сальных свечей, чтобы лучше видеть, Лоншан ловким движением поддел ногтем печать, сломал ее и развернул пергамент. Он читал, шевеля губами, и время от времени хмурился. Я ждал, желая знать, огласит ли он какие-либо подробности, которыми Ричард поделился со мной.