Спокойный и собранный, он пошел прочь в сопровождении трех товарищей. Я последовал за ними, но до того еще раз подмигнул Фиц-Алдельму.
Он сделал вид, будто не заметил, но я уловил яростный блеск в его глазах, прежде чем он успел отвести их.
Мы собрались на совет за шатром. Перестав быть на виду у французов, все дали волю чувствам. Я читал на лицах озабоченность, гнев, беспомощность и даже некоторый страх – то же, что испытывал я. Да, во главе французского посольства стоял епископ, но нам грозили кулаком в кольчужной рукавице.
– Как вы, вероятно, понимаете, все это было притворство, – сказал Лоншан.
– Но весьма убедительное, – отозвался я, слегка улыбнувшись.
– Божьи пальцы! Филипп загнал нас в угол, – заявил де Рош. – И епископ это знает.
– Условия немыслимо тяжелые, но вполне ожидаемые, – сказал Брюйер.
– Остается лишь согласиться на них, целиком и полностью, – уныло добавил де Пратель. – Что скажете, господин епископ?
Лоншан в задумчивости втянул воздух, потом кивнул.
– Нужно соглашаться.
– Поддерживаю. Последствия отказа будут слишком суровыми.
Это был Брюйер.
– Я тоже говорю «да», – сказал де Рош и, к моему удивлению, посмотрел на меня. – А ты, сэр Руфус?
Я заметил досаду в глазах Лоншана, быстро подавленную, но он вместе с де Рошем, Брюйером и де Прателем ждал моих слов. Я испытал прилив гордости: тем самым признавалось, что я близок к королю.
– Как ни печально, у нас едва ли есть выбор, придется уступить требованиям французишек, – сказал я. – По расчетам короля, до его освобождения пройдет самое меньшее полгода. Все это время Филипп сможет бесчинствовать в Нормандии, и от этой войны будет больше вреда, чем от возмутительных условий, выдвинутых нам. Епископу Бове мы говорить не будем, но мы способны уступить даже больше, и все равно считать, что выиграли от этой сделки.
Мои слова поразили их, но спустя мгновение Лоншан кивнул в знак согласия.
– Это могут быть еще два замка или даже шесть, сэр Руфус, – сказал он. – Или дополнительные десять тысяч марок. Действительно, все это и тому подобное обойдется Ричарду дешевле, чем потеря Нормандии.
Мы удрученно переглянулись.
Сколько бы мы ни прославляли отход Филиппа из-под Руана как свою победу, для наших врагов то была мелкая неприятность, не более того. Было понятно, что в этом году остается воевать еще два месяца, а то и три, если будет держаться хорошая погода. Филипп может немедленно повести войско в Нормандию и, миновав Руан, опустошить обширные области внутри страны, сжигая поля и угрожая городам и селам. Наши силы в этой области куда малочисленнее французских, а если королева Алиенора отрядит солдат в помощь из Аквитании, там немедленно вспыхнет новый мятеж. Переброска подкреплений из Англии займет недели, и пока мы ждем, многие феодалы в Нормандии откроют французам ворота и присягнут Филиппу. Когда наши войска, прибывшие из-за Узкого моря, изготовятся к бою, будет уже слишком поздно.
Лоншан собрался, расправил складки на сутане.
– Потомим епископа еще немного, – произнес он. – Но затем я скажу ему «да». Дай бог, король не ошибается насчет сроков своего освобождения. Если оно состоится не так скоро, государь может застать лишь обглоданные останки своего королевства.
– Деньги будут собраны в срок, милорд епископ, – заявил я увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. – К Новому году Генрих отпустит короля.
– А если Филипп снова вмешается? – спросил Брюйер. – Несмотря на перемирие с нами, он попытается отговорить Генриха от сделки по выкупу.
– Не он один постарается ее сорвать, – промолвил Лоншан.
– Вы про Джона? – брякнул я, не подумав, и, поймав на себе тяжелые взгляды остальных, порадовался, что они верны Ричарду. В другом обществе следовало бы вести себя осмотрительнее.
Лоншан по очереди посмотрел на каждого из нас – знак доверия.
– Да, про него. Если он и Филипп перебьют цену, Генрих вполне может передумать.
– Не стоит переживать об этом до поры, – сказал я, решив, что нельзя и дальше падать духом. – Давайте примем грабительские условия Филиппа и будем благодарны.
Лоншан поджал челюсть. Де Рош улыбнулся. Де Пратель и Брюйер кивнули.
Наша твердость сделала для нас горький мир терпимым. Но лишь едва-едва.
Я воззрился в чистое небо. Темноту отчасти рассеивали бесчисленные подмигивающие звезды. Луна убывала, от нее остался лишь тонкий серпик, что нас вполне устраивало. Я мог показать созвездия Большой и Малой Медведицы, еще несколько звезд, но остальные светила оставались для меня загадкой. Я не мог удержаться от мысли, что это самое небо простирается сейчас и над Джоанной, где-то на юге. Сердце заныло. Спит ли она сейчас или любуется красотой небес и думает обо мне?