– Готовы?
Губы Риса почти коснулись моего уха.
Я повернул голову. Подобно мне, он зачернил лицо и руки грязью. Облаченный в темные тунику и штаны, он был настолько похож на невидимку, насколько можно было представить. Я кивнул.
Время было позднее, ближе к заутрене, чем к полуночнице. Мы узнали о наступлении последней по звону церковных колоколов в Манте, примерно в миле от нас, и стали ждать. В нашем лагере было тихо: спали все, кроме часовых. Меня согревала надежда. У французишек, видимо, тоже царили покой и умиротворение, не в последнюю очередь благодаря удачному завершению переговоров. Ни у кого с той и другой стороны не имелось веских причин пробираться в лагерь соседей с намерением совершить убийство.
За исключением меня и Риса, собиравшихся положить конец давней вражде.
– Жан? – прошептал я.
Рис покинул палатку после меня – ему поручили проверить, не проснулся ли мальчишка.
– Спит.
– Уверен?
– Насколько возможно.
– Тогда пошли.
Естественное побуждение взяло верх: я проверил, не болтается ли длинный конец моего пояса и легко ли выходит кинжал из недавно смазанных ножен. Стоя рядом со мной, Рис сделал то же самое. Покончив с проверкой, я двинулся между палатками, ступая по-кошачьи бесшумно, чтобы не потревожить никого из наших спутников. Избежать встречи с часовыми оказалось просто: их было лишь четверо и все недавно прошли мимо нас. Чтобы вернуться, им потребуется немалое время.
Дорога в лагерь французов шла по прямой, и я не видел причин, чтобы воспользоваться кружным маршрутом. Мы миновали место встречи, где в ноздри ударил густой аромат свежего сена, и зашагали по лугу. Глаза привыкли к темноте, благодаря свету звезд мы продвигались быстро. Из леса справа от нас донеслось загробное уханье совы. Хотя этот крик не имел к нам отношения, я поежился.
Рис был в восторге от моего замысла: прокрасться к Фиц-Алдельму в палатку и перерезать ему глотку. Едва ли многие французы знали о моей вражде с рыцарем – а скорее всего, не знал никто. При удаче решат, что Фиц-Алдельма прикончил кто-то из своих. Рис точил нож до тех пор, пока лезвие не стало сбривать волоски на предплечье, и при этом зловеще улыбался. Я делал то же самое со своим клинком, но молча и в глубокой задумчивости. Я предложил убить Фиц-Алдельма по старой привычке, ведь я так часто убеждал себя, что хочу сделать это.
Но на деле пламя ненависти, сжигавшей меня столько лет, изрядно поугасло. Я ощутил это в Руане, хотя и отказывался признаться себе. Прежде чем встретиться с врагом в большом шатре, я раздул это пламя и, дойди дело до драки, охотно ввязался бы в нее. Зато теперь, замышляя хладнокровное убийство, я чувствовал, как моя решимость дает слабину.
Припомнив его побои и попытки убить меня, я укрепил свое сердце. Да и плакать по нему никто не станет, говорил я себе. Он не женат. Есть у него собачонка-терьер Пти, если она все еще жива, но не ей вставать между мной и моей местью.
Я почувствовал на своем плече руку. Это был Рис.
– Что? – произнес я одними губами, когда остановился и повернулся.
Валлиец постучал себя по уху – «я кое-что услышал», – потом ткнул пальцем поверх плеча, в ту сторону, откуда мы пришли.
Я приставил два пальца к глазам, затем описал ими полукруг у нас за спинами – нужно, мол, смотреть в оба, не идет ли кто за нами. Мы замерли, вглядываясь в темноту, стоя плечом к плечу, и слышали только звук собственного дыхания.
Успев досчитать до ста, я никого и ничего не увидел. Похоже, Риса подвело хладнокровие, сказал себе я и дотронулся до его руки.
– Заметил что? – одними губами проговорил я.
Он покачал головой и так же безмолвно произнес:
– Простите.
– Пустое, – ответил я. – Вперед.
Проделав еще две с половиной сотни шагов, мы не обнаружили ничего подозрительного. В темноте стали вырисовываться французские палатки. Мы залегли в высокой траве. Затем, выждав, пришли к выводу, что часовые не обходят лагерь. Тем не менее последний отрезок пути мы проделали ползком. Это оказалось неудобно – стебли были высокими и влажными от росы. К тому же мы останавливались и поднимались на колени, чтобы посмотреть, куда надо двигаться, а потому потратили уйму времени.
Наконец мы оказались в двадцати шагах от французского лагеря. Чтобы определиться с направлением, мы поднялись на четвереньки. Я возблагодарил Бога за зоркие глаза Жана. Он заметил, что у палатки Фиц-Алдельма, стоявшей между двумя другими, более просторными, один из пологов залатан тканью более темного цвета. Эта палатка находилась почти прямо перед нами.