На миг королева словно постарела. Но взяла себя в руки и кивнула:
– Если император продержит Ричарда в плену до осени, Филипп и Джон заплатят ему по пятьдесят тысяч марок.
Срок был рассчитан с умом. В таком случае король не сможет начать боевые действия до следующей весны, ведь осенью не воюют. Я с трудом поборол гнев.
– Если Генриху будет так удобнее, – продолжила королева, – они согласны давать ему тысячу фунтов серебра за каждый месяц пребывания Ричарда в плену. Третье предложение – сто пятьдесят тысяч марок.
Тут ярость во мне заклокотала еще сильнее. Я готов был не моргнув глазом зарубить насмерть и Джона, и французского короля.
– И чего же они хотят за такие несусветные деньги, госпожа?
– Чтобы Генрих передал Ричарда Филиппу или поклялся держать его в заточении еще целый год.
– Стоит Филиппу наложить лапы на короля, госпожа, и Ричард никогда не увидит больше света дня! – Я увидел слезы в ее глазах и понял – слишком поздно, – как ей, должно быть, больно: один ее сын пытается навечно упрятать другого во французскую тюрьму. – Простите, госпожа, – поспешно пробормотал я. – Я не хотел расстраивать вас.
– Это не ты причиняешь мне раны, сэр Руфус.
Еще одна грустная улыбка. Затем ее лицо снова стало непроницаемым; Ричард тоже был искусен в этом.
Едва ли стоило удивляться – Алиеноре всю жизнь приходилось сдерживать проявления чувств. Она три с лишним десятилетия была королевой, со всеми вытекающими последствиями, и, кроме того, в течение шестнадцати лет – пленницей у собственного мужа. Она привыкла переносить страдания.
Взгляд мой переместился на двух мужчин.
– Они способны собрать столько?
– Сомнительно, – сказал Лоншан. – Но может, для Генриха это не важно. Мысль о том, что французский король и наследник Ричарда молят его о милости, тешит его самолюбие и кружит ему голову.
Я всегда ненавидел государственных мужей с их делами, теперь эта ненависть стала еще сильнее. Свобода Ричарда висела на ниточке, зависевшей от прихоти Генриха, человека столь капризного и безжалостного, что его впору было сравнивать с самим Сатаной. Внутренний голос побуждал меня, если понадобится, ворваться в императорский дворец с мечом и щитом, но я понимал, что это путь к бесполезной и глупой смерти. Не в первый уже раз я пожалел, что обделен изворотливостью ума.
Я тяжко вздохнул.
– Что же нам делать, госпожа?
– Поедем в Майнц и не успокоимся до тех пор, пока не увидим Ричарда. Он денно и нощно работает над тем, чтобы склонить на свою сторону германскую знать. Если мы будем в силах помочь ему, то поможем. Хорошенько надавим на Генриха с этой стороны, и он не решится нарушить договоренность с Ричардом. – Алиенора кивнула, точно сомнительный успех уже был у нее в кармане, и добавила: – Бог на нашей стороне.
Лоншан и архиепископ Вальтер полностью согласились с ней. Я присоединился к ним, но в душе питал серьезные сомнения.
Пока король не ступит ногой на земли собственного государства, будь то в Нормандии или в Англии, никто не вправе уверенно заявлять, что он свободен.
Глава 21
К концу января мы перебрались в Майнц, красивый город на Рейне. Мое решение выслать вперед Риса и Бертольфа, чтобы подыскать жилье, оказалось мудрым. Бертольфа я взял под свое крыло. Город трещал по швам от множества знатных и достопочтенных особ, съехавшихся со всей Германии, а также от сторонников Ричарда, которых тоже было немало. Среди последних выделялся Саварик де Боун, епископ Батский. Менее желанным гостем оказался Робер де Нуна, брат епископа Ковентрийского, союзника Джона. Прибыли и заложники, которых предстояло передать: двое младших сыновей Генриха Льва и сын короля Наваррского.
Королева Алиенора, Лоншан и архиепископ Вальтер постоянно держали совет. Саварик, серьезный, с тяжелой челюстью, ежедневно присоединялся к ним.
Короля под сильной охраной отправили в город, куда он прибыл первого февраля, накануне совещания, созванного Генрихом для обсуждения окончательных условий освобождения Ричарда.
Едва узнав о его приезде, Алиенора направилась к сыну. Я тоже пошел, по ее приказу нас сопровождали Лоншан и архиепископ Вальтер. По поведению стражников стало ясно, что посетителей к королю пока не пускают, но Алиенора не была настроена терпеливо сносить отказы. Величественная в своем темно-синем платье, с драгоценными камнями вокруг шеи и запястий, с золотой коронкой на седых волосах, она являла собой истинный образец царственности. Назвавшись, государыня властно отстранила караульных мановением руки, и те молча расступились, как провинившиеся ученики перед учителем. Королева выразительно посмотрела на все еще закрытую дверь, потом устремила ледяной взгляд на ближайшего охранника, жандарма старше меня годами. Тот забормотал извинения, кое-как поклонился и распахнул тяжелую створку.