– Не гордыня мной движет, мама, но честь.
Мне показалось, что причиной являлись они обе, но говорить об этом я не стал.
– Нет бесчестья в том, чтобы дать клятву, не имеющую веса по причине обстоятельств, в которых она дана, – сказала Алиенора. – Нет бесчестья в клятве, которая даст тебе свободу, чтобы защитить свое государство от бесчинства Филиппа Капета.
И твоего подлого братца Джона, добавил я про себя.
– Что подумает мой народ?
Король расхаживал взад и вперед, размахивая руками.
– Ему нет дела до того, станешь ты ленником Генриха или нет! – В голосе Алиеноры прорезалось раздражение. – Думаешь, людям, шедшим с тобой на Акру, дравшимся с мамлюками Саладина среди жары и пыли, есть хоть какое-то дело до пустого обещания, данного хорьку вроде Генриха?
Ричард заморгал – как я надеялся, приведенный в чувство резкой отповедью. Он воззрился на меня.
– Руфус?
– Да, сир.
Я не вполне понимал, что ему от меня надо.
– Ты станешь думать обо мне плохо, если я принесу эту присягу?
– Нет, сир, – сказал я. – Я пойму, почему вы это сделали, и сочту ваше решение мудрым.
– А воины? Рис, например?
– Сир, он и все прочие готовы за вами хоть в преисподнюю пойти! Данная Генриху пустая клятва для них ничего не значит. Ничего.
Его глаза впились в мои и испытующе глядели с пять мгновений. Потом король повернулся и снова принялся расхаживать по комнате. Было тревожно, как если бы я оказался в одной клетке с рассерженным львом.
– В любом случае, сир, вашим воинам и подданным вовсе не обязательно об этом знать. Присяга необязательно дается прилюдно, – сказал Лоншан. – Со всех, кто будет на встрече с Генрихом, можно взять слово молчать.
Ричард кивнул, довольный, но ему еще предстояло согласиться с предложением матери, и, на мой взгляд, он пока не был убежден.
Алиенора не сдавалась.
– Твое сокровеннейшее желание – вернуться в Святую землю и закончить начатое, да?
Молчание.
Ах, какая мудрая женщина, сказал я себе. Она заговорила о задушевном стремлении сына лишь под конец. Верный Ричарду до последнего своего вздоха, я последовал бы за ним в Утремер, но был бы рад никогда больше не ступать на эту пыльную, изобилующую мухами, жаркую, как из печи, землю. Для короля все обстояло иначе. Он прервал военные действия, не победив Саладина и не освободив Иерусалим, и это терзало его, как жестокая рана.
Мне вспомнилось, как нужно было Ричарду после окончания переговоров направить Саладину послание, предназначенное спасти лицо. Мир не является окончательным, сообщал король. Он вернется с новым войском, чтобы разрешить спор раз и навсегда. Саладин был, как всегда, вежлив и насмешлив. Он настолько уважает Ричарда за его благородство, великодушие и доблесть, писал эмир, что готов уступить ему, единственному из всех правителей, свои владения. Если, конечно, Ричарду хватит сил забрать их.
Мое внимание вновь обратилось на короля, и на этот раз я прочел его мысли с такой же легкостью, с какой он всегда читал мои. Если через несколько дней он получит свободу, первейшей задачей будет свести на нет угрозу со стороны Джона в Англии, а затем вернуть земли и замки, захваченные Филиппом Капетом. Лишь затем сможет во второй раз отправиться в Святую землю. Даже если неурядицы с французским королем удастся уладить за это лето, что было слишком радужным предвидением, Ричард сможет повести войско в Утремер только следующей весной, а попытаться взять Иерусалим с надеждой на успех – через полтора-два года.
Но это в лучшем случае. Отказавшись признать себя вассалом Генриха, Ричард, скорее всего, обречет себя на дальнейшее заточение, дав Филиппу возможность творить что угодно с остатками Нормандии. Под ударом может оказаться Анжу и даже Аквитания. При таком мрачном раскладе надежда вернуться и сразиться с Саладином выглядела воистину призрачной. Алиенора это знала.
Король тоже знал.
Она переиграла своего сына. Но не хотела объявлять об этом, поэтому молчание затягивалось.
Наконец Ричард тряхнул головой, признав поражение.
– Отлично, мама. Я принесу Генриху его чертову присягу, если он потребует.
От улыбки Алиеноры осветилась вся комната.
– Я рада, – только и сказала она.
Пока Лоншан поздравлял Ричарда, мы с архиепископом Вальтером послали друг другу взгляды, полные облегчения.
На следующий день события стали развиваться так, как мы надеялись. В зале, полном князей и епископов, в присутствии Алиеноры, Ричарда и его сторонников, Генрих начал с резких возражений против брака Агнессы, напирая на то, что он свершился без его согласия. Но когда Конрад, отец невесты, выступил в защиту этого союза и стал разливаться соловьем, рассказывая, как любят друг друга эти двое, давно обещанные друг другу, слушатели разразились громкими криками одобрения. Затем Конрад завел речь про Филиппа Капета, «изгонителя жен», и про его грязные замыслы относительно Агнессы. Собравшиеся гневно зашикали. Конрад закончил пламенной просьбой к государю дать свое благословение. Все это, разумеется, было напоказ – император уже дал согласие на брак.