— Ради него я готова пойти даже на это, — бесцветным голосом отозвалась Эллери.
Старая женщина осеклась. На морщинистом лице мелькнули следы запоздалого прозрения.
— Как я могла прежде не видеть этого? Ты ведь любишь его, девочка…
Эллери удивленно застыла, наконец, поднимая лицо к собеседнице. В голове внезапно стало пусто, словно в опустевшем графине, и только одно слово набатом гремело в ней, заглушая любые звуки извне.
«Любовь».
Все это время она не допускала мысли об этом, избегая, заменяя это слово другими, более удобными, менее пугающими: «симпатия», «влюбленность», «привязанность».
Она пряталась от самой себя, боялась повторения прежней ошибки, оттягивала неминуемый миг принятия истины. Но вот это слово прозвучало — и Эллери вдруг вдохнула полной грудью, точно избавившись от незримых оков, все это время стягивающих, мешающих жить в полную силу.
Так вот, значит, какая она — любовь!
Как много раз прежде — сперва маленькой девочкой, затем девушкой — она мечтала, как это чувство войдет в ее жизнь.
Какой простой была жизнь без любви, какой пустой она была! Словно не до конца сложенная мозаика с зияющей дырой сбоку. Вроде замысел мастера виден и понятен, но без этого недостающего кусочка нет красоты. Нет того ощущения, когда не хватает слов и душа рвется в попытке обозреть Прекрасное.
Но Эллери никто не готовил к тому, что любовь может быть такой: беспощадной, жестокой, перемалывающей людей и обстоятельства, толкающей влюбленных на самые безрассудные поступки.
Ниньи что-то продолжала говорить, но принцесса не слышала ни слова, с потрясением принимая запоздалую истину. Ее маленький мир претерпевал очередные изменения. Вот только теперь — наконец-то! — причина изменений крылась внутри, а не шла, навязанная силком, извне.
Ни одна из женщин не услышала, как бесшумно затворилась дверь, открытая оставшимся незамеченным посетителем, решившим так не вовремя потревожить принцессу визитом.
— Из-за него сейчас может разгореться война. Если бы он не убил Оркеса… — эти тихие слова внезапно проникли в сознание девушки, и она взвилась, вскинулась, точно бешеная кобылица, желая всеми силами защитить своего возлюбленного.
— Как ты смеешь такое говорить! В этом поступке есть и твоя вина! — гневно закричала принцесса, теряя самообладание. — Если бы ты отправила ему тогда мое послание, все было бы иначе!
— Иначе? — через силу усмехнулась старая женщина, но во взгляде ее плескалось раскаяние. — А ты не пробовала представить, что было бы, получи он его? Отправился за тобой? Украл из замка? Вы бы тайно обвенчались? Неужели ты думаешь, твой отец оставил бы без последствий такой самонадеянный шаг? Вспомни Майина! И как все вышло.
— Да, были бы последствия! Да, отец не сразу принял бы наш брак! Но неужели ты и впрямь считаешь, что те последствия, с которыми нам пришлось бы бороться, были страшнее смерти Оркеса? Если бы не твое вмешательство, все могло сложиться иначе! И он был бы жив… — горестным шепотом закончила девушка.
Впервые старая женщина не нашлась, что ответить.
Эллери вновь опустилась на пол, роняя голову. Глухие рыдания грозили вырваться наружу потоком слез.
Она так была перед ним виновата! Наверное, эта вина останется с ней на всю жизнь.
Внезапно громкие всхлипывания со стороны Ниньи привлекли ее внимание.
Старая женщина, не таясь, плакала. Эллери даже не помнила, когда в последний раз видела ее такой — и видела ли вовсе. Ручейки слез стекали по морщинистым щекам, на их место приходили все новые — а рыдания не успокаивались.
Женщина медленно покачивалась, худые плечи подрагивали, и это зрелище заставило яростную скорбь в душе девушки утихнуть. В конце концов, это была её старая верная Ниньи, которая всегда была рядом, сколько себя помнила принцесса.
Она несмело протянула к ней руки и привлекла к себе.
— Прости меня, Эллери, — несвязным шепотом вырывалось сквозь слезы няни. — Если бы возможно было все вернуть назад!..
— Ничего уже не исправишь, — грустно шептала девушка, уткнувшись в седовласую голову. — Остается лишь жить дальше. И извлекать уроки из содеянного.
На некоторое время в комнате повисла полная раскаяния тишина, в которой каждая из собеседниц думала о своем. Наконец, с глубоким вздохом Ниньи утерла остатки слез и, отстранившись, упрямо проговорила:
— Наверное, ты до сих пор коришь меня за то, что я не передала то письмо Бродяге. Хотя какое тут может быть «наверное»? — ее лицо искривила гримаса боли. Справившись с собой, она продолжила: — Понимаю, что не заслужила твоего прощения. Но все же хочу рассказать, объяснить почему так поступила. Не ради твоего прощения, а просто чтобы ты знала.