— Хреново, — усмехаясь, откидываюсь на лавку и лениво перебрасываю мяч из руки в руку. — Я не играю, ем каши и пресные салаты, пропускаю все летние тусы.
— Филипп. Как дела у тебя здесь?
— А что здесь? Здесь… временная клетка. Мне на них плевать. Ты думал, я за неделю найду себе друзей на всю жизнь?
Мы оба молчим пару минут, слушая шум деревьев и крики вожатых где-то вдали.
— Не хочешь спросить, как мама и почему ее нет?
Мяч падает на землю, я быстро ловлю его и кладу рядом с собой. По другую строну отца.
— Да. Да хочу, просто… прости. — Не пойму, за что именно извиняюсь, но выходит само. И уже не так неловко. Звучит очень правильно.
Папа молчаливо вскидывает бровь (и как он это делает одной бровью?) и ждет.
А, ну да. Я ведь так и не спросил.
— Как мама? — Делаю вид, что недоволен тем, что пришлось озвучить, но улыбаюсь.
— Мама часто сидит с Авророй.
Блин, он меня сделал. Подвел-таки к этой теме.
— Оу. А… ну…
— Потрясающая формулировка. Почему мама так делает? Или что с Авой?
С одной стороны меня немного раздражает тот факт, что он меня подталкивает, как умственно отсталого. С другой — я благодарен ему за это. За то, что он формулирует и озвучивает мои мысли.
— И то, и то.
Я хочу и не хочу знать это одновременно. Странное ощущение. Вообще странное ощущение сковывает внутренности, когда звучит ее имя.
— Аврора сломала руку. Закрытый перелом предплечья. Они с твоей мамой и Василисой Николаевной улетели на две недели в их шато. — Папа замолкает на несколько секунд, а потом продолжает гораздо тише. Строже. — Аврора считает себя уродиной. Не знаешь, почему?
Мы молчим. На этот раз долго. Отец больше не дает подсказок.
— Я не… — прочищаю горло от хрипоты. — Это не специально. Ну, понимаешь… Я просто… Она носила очки и пластинки на зубах, и я разок сказал… Слушай, это была сдвоенная физра в восьмом классе. Оба класса подхватили. Что мне нужно было делать? Если она не может за себя постоять, вечно заикается и боится каждого шороха — это не моя вина. Понимаешь?
Я обещал ей, что она узнает, какого это — бояться панически сильно.
— Не понимаю. Я не понимаю таких, как ты, Филипп.
— Как я?
— Когда я узнал, что ты травил Аврору, я вспомнил себя.
— Во-первых, я не травил, во-вторых... Еще бы ты не вспомнил себя. Я просто… Зло посмеялся.
— Нет, Филипп. Я вспомнил себя не из-за тебя, а из-за нее.
Солнце пробивается сквозь ветви, рисует на земле клетчатый узор — как баскетбольная площадка. Папа смотрит вперед, куда-то за деревья. Он выглядит расслабленным, но немного потерянным.
— В начальной школе я был рыжим увальнем. Толстой задницей. Козлом отпущения.
Вот это жесть. Стойте, нет, не так. ВОТ ЭТО ЖЕСТЬ.
— У папаши с военной выправкой и у мамаши с царским носом — такой гадкий утенок. И так как я был мальчишкой, а дети были гораздо более жестоки, меня избивали не только словесно. Мне было одиннадцать, когда Вик заступился. До одиннадцати лет друзей у меня не было. Я знаю, что это такое — когда кто-то плюет тебе в волосы жеваную бумагу или ворует одежду на физре. Я изменился как раз в возрасте Авроры. Лет в шестнадцать. Таким, каким ты меня знаешь, я был не с рождения.
Мой отец.
Кирилл Воронов.
Человек, которого уважает все бизнес-сообщество Петербурга. Владелец сети знаменитых видовых ресторанов. Бывший владелец легендарного «Койота». Человек, который знает всю грязь о личной жизни политических игроков, был… слабым?
— Ты... не дрался?
Я не его копия? Я всегда… Я восхищался и был уверен, что я как он.
— Убегал. Прятался. В первом классе лил слезы в туалете. Если бы мой отец узнал, что его сын слабак… — Папа резко замолкает. Обрывает себя на полуслове.
Он выдыхает. Я впервые вижу его таким — не сверкающим улыбкой. Не… ну, знаете, не притягивающим взгляды Кириллом Вороновым, а каким-то сломанным. Другим.
Когда папа переводит тяжелый взгляд на меня, во мне тоже что-то ломается. С хрустом. Возможно, это мой хребет.
— Когда я узнал подробности о твоем поведении, я вспомнил себя на ее месте, а не на твоем.
Я — те хулиганы. Те, кого он ненавидел. Те, кто избивал папу. Я мечтал быть как он, а стал его противоположностью.
— Пап...
Глава 8. Разбитое зеркало
Филипп
После разговора с отцом хожу, как пришибленный, почти неделю. Меня выводит из состояния анабиоза случай, который я не должен был увидеть. Но я вижу, так как во время тихого часа дежурю в столовке.