Тишина. Да с кем я вообще разговариваю?
— Ава.
Я аж чуть не икаю. Какая я ему «Ава»?!
Фил произносит мое имя так, словно хочет сказать дальше ещё что-то, но решается не сразу. Прокашливается.
— Что у тебя с глазами? — Прищуривается, делая шаг вперед. — Что за фигня с цветом? — Напирает сильнее, будто ему действительно нужно знать.
Машинально касаюсь пальцами века. Линзы. Они насыщеннее моего родного голубого. Синие, как море.
— Это просто линзы, — недовольно бормочу, чувствуя, как по щекам разливается жар никому ненужного стыда. Это не его дело, не собираюсь ничего объяснять.
Фил наклоняется, и его запах — мятная жвачка, ледяной мужской дезодорант и что-то еще, знакомое с детства, — обрушивается волной цунами на легкие.
— Зачем? — Хмурится и выглядит так, будто сейчас достанет из кармана лупу, схватит меня за подбородок и начнет рассматривать радужки. — Твой родной цвет лучше.
Ничего себе констатация факта. И где только их — таких самоуверенных — штампуют? Или ему мяч в голову прилетел? Или мозги последние отморозил?
— Если решила не прятаться, так не прячься. Очки хотя бы не скрывали… ну, тебя.
Я буквально задерживаю дыхание. Он подходит ближе. И ещё. Стой, стой!
— Не подходи!
— Серьезно? — Его взгляд хаотично бегает по моему лицу. — Какого черта…
— Аврора! — Возмущенный голос мамы обрушивается на нас обоих. Ох, судя по интонации, мама в шоке от того, что я просто стою рядом с этим человеком.
Да я тоже в шоке, мамуль.
Фил отступает, его лицо снова становится нечитаемым.
— Беги, — бросает он. — А то опоздаешь.
Глава 11. Его маленькая тайна
Филипп
Я — мастер саморазрушения. Если бы существовала дисциплина «Загони себя в ад», я получил бы КМС.
Тренировки «Касаток» — два раза в неделю. Тренировки юниорского состава «Легиона» — три раза в неделю. Моя личная благотворительная инициатива с мелкими пацанами, которых тренирую — два раза в неделю.
Кто-то другой давно сдох бы, а не думал бы о том, как кулаки чешутся начистить рожи всем придуркам-выпускникам «Альмы». И десятиклассникам. И тому полудохлику, который на днях заехал за ней вместо Василисы Николаевны.
Какой-то щуплый недоношенный студентик в пальто.
Матвей. Она говорила новенькой, что за ней заедет друг, с которым у них проходят занятия по вокалу, натягивая розовый пуховик. Нет, я не подслушивал. Они на всю раздевалку трещали, пока Вильская не попросила их заткнуться к чертям собачьим.
Хотел ли я подойти к этому другу и превратить его табло в лепешку? Конечно же нет. Что я там себе обещал в январе, сидя на лавке в лютый мороз? Мне плевать. Так вот мне все еще плевать. Я упертый — даже сам себе хрен сознаюсь.
Я так выжал себя в «Легионе», что едва дошел до дома. Тащился до метро, ехал на метро, потом на автобусе, а потом тащился от остановки до дома полчаса. Глупой идеей было отказаться от водителя и такси, но мне жизненно важно было убить себя. Так, чтоб прийти домой и уснуть. И что?
Нихера не вышло. Я буквально окаменел прямо на улице, пока она таращила на меня свои блюдца.
Вся эта дичь с тем, что ты смотришь на девчонку и что-то там чувствуешь, помимо желания развлечься, была мне незнакома. А вчера хотелось зубами выдрать из себя тупых насекомых в животе и под ребрами. Они зудели так, что пальцы дрожали. Желудок сжимался.
Ненавижу. Может, сходить к врачу? Гастроэнтеролог явно нужен.
Ненавижу, как тело предает. Как сердце бьется чаще, когда она рядом. Как на автомате сжимаются кулаки, и я сдерживаюсь, чтобы не…
Ложь, ложь, ложь. Я лгу себе.
Я всегда хотел быть тем, кто ее защищает. Просто после того случая в будке пообещал себе задушить это желание. Вырубить под корень, вытравить. Я не чёртов герой, защитник сирых и убогих, принц из девчачьих фильмов.
Я эгоистичен. Самовлюблён. Плевать хотел на тех, кто слабее. Все это я внушал себе на протяжении десяти лет школы и что? Что в итоге? Снова чувствую себя сопляком, не способным и слова ей сказать.
А еще чувствую такую проклятую, сжирающую с потрохами вину, что просто… Не вывожу. Физические нагрузки не помогают избавиться от разъедающего изнутри чувства.
Этой ночью снилось, как я впервые назвал ее уродиной перед двумя классами, а ее лицо исказилось от боли предательства. Проснулся с облегчением о того, что это был лишь сон. А потом боль и вина вернулись с удвоенной силой — потому что понял, что нихрена это не сон. Это воспоминание. Это было по-настоящему.