«Крыса. Уродина».
Идите к черту!
Давай, Аврора, открой рот!
Ты не мышь!
— Заметили? Вы? — Спасибо, что голос звучит на удивление ровно, пусть и очень тихо. Но для первого раза очень даже хорошо. — Я лучшая выпускница параллели. Я единственная из гимназии получила грантовую стажировку в Пекинском колледже. А вы... просто вы.
О боже, мамочки… Боже! Почему вслух так ужасно?! Мысленно звучало лучше.
Наверное, я бы убежала сию же секунду, не дав им возможности осознать, как глупо и стремно вышло, если бы не открывшаяся дверь в кабинет математики.
Женщина средних лет в темно-синей форме преподавателя «Альмы», с закрученными в тугой узел русыми волосами сканирует нас цепким взглядом.
— Доброе утро, класс, — приветствует Ирина Константиновна. — Аврора, с возвращением в гимназию. Воронов, не начинай утро с выговора. Неси мяч в шкафчик.
Я перевожу дыхание, не веря, что впервые в жизни постояла за себя. Дала отпор. Пусть криво и не совсем так, как в своих фантазиях, но получилось. И небо не обрушилось мне на голову.
Геометрия проходит на удивление спокойно.
Знаете, это странное чувство — когда ты годами ждешь удара, напрягаешь плечи при каждом шорохе за спиной, а потом вдруг... Ничего. Тишина. Лишь скрип ручек и ровное дыхание десяти человек, склонившихся над тетрадями.
Напоминаю себе не горбиться каждые пять минут.
Ирина Константиновна — за спиной ее называют Синусоидой за переменчивое настроение и изгибы тучной фигуры — выводит на доске формулу для вычисления объёмов многогранников. В Пекине мы остановились на телах вращения, так что придётся нагонять.
Цилиндр, вписанный в шар... Боже, где мне это пригодится, кроме уроков геометрии?
Я переписываю в тетрадь V = ⁴⁄₃πR³. Ощущение горячего жжения между лопатками едва не заставляет подскочить. Ручка соскальзывает вниз, оставляя некрасивую полосу на листе.
Вздрагиваю и оборачиваюсь. Ничего. Только новенькая за соседней партой поднимает карие глаза:
— Что?
По классу пробегает волна сдавленного смешка.
Идиотка. Никто не будет играть с огнем в классе. Давай без паранойи.
— Н-ничего.
— Аврора, что-то не понятно? — Грудной чеканный голос разносится над головами. — Можешь задать вопрос, мы разберем подробнее. Вы дошли до темы объемов?
Мне не хочется становиться центром преподавательского внимания, поэтому вру. Я просто позанимаюсь дома и догоню ребят.
— Хорошо. — Ирина Константиновна садится за преподавательский стол. — Со следующей недели начну вызывать тебя к доске.
— А пока вспомни русский, — веселый голос Максима Разумовского звучит громче, чем голос математички.
— Вот ты сейчас и вспомнишь. К доске, Максим. И, будь добр, в следующий раз заправляй рубашку в брюки. На кого ты похож?
Макс игнорирует замечание о своем помятом внешнем виде: Ирина Константиновна полжизни ему их делает. Нарочно задевает мой рюкзак, заговорщицки улыбается и подмигивает.
— Выручай, а? В Китае же типа один за всех и все за одного?
— Максим!
— Простите-простите, — Разумовский вскидывает руки, превосходно считывая признаки ее меняющегося в худшую сторону настроения. — Соскучился по лучшей подружке. Может, мы на пару с ней ответим? Знаете, я просто обожаю парные проекты и все такое.
Я слушаю кривые объяснения Максима в пол-уха. Раньше Фил был тем, кто шутит, нарывается, выходит к доске и забалтывает учителей. Но теперь его не слышно.
Мне же лучше.
Максим наконец-то соображает, как вычислить радиус шара, если известна высота цилиндра. Снова тишина и его бубнеж. Снова неприятное ощущение, только теперь в затылке. Это не жжение, это что-то странное.
Сзади раздаётся тихий щелчок. Аккуратно оборачиваюсь, оглядываю опущенные головы и натыкаюсь на сидящего прямо ученика.
Фил развалился за последней партой. Ручка лежит на столе, словно он и не думает записывать решение.
Наши взгляды снова сталкиваются, как в коридоре. Его темно-карие глаза полыхают. В них нет привычной насмешки. Только обжигающий лед ненависти, уколы которого осязаю на своей коже.
Что ты так смотришь?
Когда я почти готова отвернуться, губы Фила трогает кривая ухмылка. Будто это он меня застукал на подглядывании, а не наоборот. Или будто он увидел что-то такое, что я сама в себе не замечаю.
Может, что-то не так с волосами? Линзами? Тушью?
Черт. Я снова в себе сомневаюсь Просто потому, что он криво посмотрел.
«Иди ты, знаешь, куда?» — мысленно бросаю и резко отворачиваюсь, но в груди рождается предательский холодок. Потому что эта тишина теперь кажется пострашнее издевок. Потому что я уверена: с ним что-то не так.