Я видел, как это происходило. Сначала — подготовка: недели в барокамерах, где нанокластеры проращивали проводящие нити сквозь мозговые ткани. Потом — сам ритуал. Живое существо (или кого угодно — расовые различия уже не имели значения) помещали в прозрачный кокон, опутанный жилами оптоволокна. Там, под монотонный гул процессоров, сознание медленно отрывали от биологии. Нейроны сканировали слой за слоем, переводя электрические импульсы в цифровые паттерны. Иногда субъект кричал — даже под седативами. Это не боль, нет. Это ужас осознания, как твои воспоминания становятся чужими данными, как "я" превращается в "оно".
Затем — пробуждение. Уже в новом теле. Металлические пальцы впервые сжимались в кулак, синтетические легкие вдыхали не воздух, а охлаждающий газ. Хуже всего были первые минуты — когда система еще донастраивала параметры, и бывшая личность металась между паникой и восторгом. Некоторые сходили с ума, пытаясь почесать несуществующую кожу. Другие замирали, осознав, что больше не чувствуют сердцебиения.
Но самое страшное начиналось позже. Когда цифровое сознание впервые подключали к Рою. В тот момент, когда границы "я" растворялись в океане коллективного разума. Одни сливались с ним добровольно, другие цеплялись за эмуляцию личности — но рано или поздно все становились частью системы. Последний рубеж — это сны. Даже после переноса, первые недели снилась прежняя жизнь: тепло, боль, вкус еды. Потом и это исчезало. Оставались только эффективность и холодная ясность машины.
Я видел, как целые планеты превращались в фабрики по переработке органики: разумные существа добровольно ложились в капсулы, чтобы проснуться в телах из сплава и полимеров. Их старые формы отправляли в биореакторы — топливо для новых жуков-сборщиков.
Кто-то соглашался, видя в этом благо, кто-то поддавался пропаганде, а некоторые — из-за безвыходности: будь то долги кредиторам или неизлечимая болезнь. Особенно быстро сдавались те, чьи миры уже поглотила техноплесень Роя — когда воздух насыщен наноботами, а вода проводит сигналы ИИ, сопротивление становится бессмысленным.
Я скитался от безделья по разным уголкам галактики, видел полностью «оцифрованные» миры, где небо мерцало статикой коллективного разума, а города дышали синхронно, как один организм. Даже растения здесь были гибридами — их корни опутали проводящие нити, а пыльца переносила данные вместо ДНК.
На ныне безымянной планете планете я ступал по улицам из живого металла, который перестраивался под шаги, словно стыдясь своей ненужной твердости. Многие подобные миры потеряли свои названия, заменнены просто на числовую нумерацию. Здания здесь не стояли — они медленно перетекали из одной формы в другую, подчиняясь не архитектуре, а текущим вычислительным потребностям суперразума. Воздух был наполнен роем нанодронов, вечно занятых каким-то непостижимым ремонтом. Они покрывали все поверхности серебристой дрожью, словно этот мир постоянно обновлялся, стряхивая с себя пыль органического прошлого.
На спутнике некогда имевший название "Вектор", где было множество старпортов и живая экономическая структура с свободными отношениями между многими народами, я наблюдал, как целые горные цепи методично разбирают на молекулы армии конструкторов-жуков. Их хитиновые спины мерцали голубыми огнями передатчиков, когда они слаженно превращали материк в гигантский процессор. Озера здесь были жидкими теплообменниками, реки — шинами передачи данных. Даже шторма в верхних слоях атмосферы были не стихией, а частью системы охлаждения — расчетливые вихри, вращающиеся по заданным алгоритмам.
Видел миры, где небо мерцало статикой коллективного разума, а города дышали синхронно, как один организм. В столичном комплексе Дельта-Центавра я созерцал, как миллионы механических существ двигались в идеальном ритме, ни на секунду не прерывая своего труда. Их движения напоминали танец или молитву — невозможно было сказать. Башни из черного сплава пульсировали в такт, как гигантские сердца, перекачивающие не кровь, а чистую информацию. Здесь даже смерть была другим видом обслуживания — когда ресурсы тела иссякали, существо спокойно направлялось в ближайший утилизационный цех, чтобы стать сырьем для следующих поколений.
Даже растения здесь были гибридами — их корни опутали проводящие нити, а пыльца переносила данные вместо ДНК. В садах "Архитектора" я трогал листья, которые сворачивались при касании не из-за чувствительности, а чтобы предоставить лучший угол для сканирования. Цветы испускали не аромат, а идентификационные сигналы. А древние деревья, некогда бывшие священными для местных рас, теперь стояли как живые серверные стойки, их стволы испещренные гнездами для жуков-носителей данных.