— Ну, я…
Эмма выглянула в коридор налево-направо, больше никаких косноязычных королей не обнаружила и за рукав втянула его в комнату.
— Ты почему босой?!
Силвер поглядел вниз, только сейчас сообразив, отчего так мерзнут ноги.
— Не знаю…
И вновь принялся пожирать ее взглядом: благо тонкая ткань не то что не скрывала, а скорее соблазнительно подчеркивала линии полных грудей с выпуклостями сосков и округлые очертания бедер. Кровь бросилась ему в голову.
— Силвер, что случилось?
— Ни-че-го.
— Тогда зачем… что за нужда погнала тебя ко мне ночью?
Он не сразу понял. Когда Эмма повторила вопрос: «Так что тебе нужно?» — отозвался, еле выталкивая слова пересохшим языком:
— Моя нужда велика…
Эмма поднесла к его лицу свечу, всмотрелась. Выдохнула еле слышно: «Ох». Свеча опустилась, взгляд последовал за ней. Женщина слегка улыбнулась.
— Вижу, и впрямь велика…
Эмма вновь потянула его за руку, и Силвер пошел за ней послушно, как ребенок. Или как бычок на веревочке, подумал он с остатками юмора, стремительно вытесняемого кипящей кровью вместе с последними остатками разума. Женщина поставила свечу на прикроватный столик. Силвер заметил раскрытые сундуки и стопки разложенных вещей. А еще — расправленную кровать.
Достаточно длинную и широкую кровать…
Эмма обернулась к нему: сама будто горящая белая свеча, теплая и манящая. Кожа светится, разогреваемая изнутри огнем, как края тающей восковой свечки, пламя мягко мерцает в глазах; нежный румянец щек, полуоткрытый пылающий рот… Эмма шагнула, положила руки ему на плечи, медленно стягивая с него рубашку. Когда ее ладони скользнули по его бокам, спине, трогая, ощупывая, оглаживая, Силвер почти перестал дышать. Вскинул руки — правую дернуло уже привычной болью — и с досадой воскликнул:
— Я даже обнять не могу тебя как следует!
— Я обниму тебя за двоих, — утешила Эмма. И подтвердила это, обняв незамедлительно и крепко. — И ты как-то говорил же, что знаешь всякие положения…
— Положения?
— При которых нам ничто не помешает, — промурлыкала женщина.
Он вскинул голову, и чувствуя, и предчувствуя каждое ее движение, каждую ласку, прикосновение обжигающего тела. И зачем-то судорожно попытался вспомнить, с какой же целью он сюда пришел. Не считая, разумеется, этого… Его хватило только на:
— Я не могу тебе ничего обещать…
— Как это печально!
— …ни как мужчина… ни как король… Пока ты…
— Это ужасно, — поддакнула Эмма.
Охваченный внезапным подозрением, он отстранился, приподнял ее мягкий подбородок.
— Ты что… смеешься надо мной?!
Дразнящая улыбка светилась в ее глазах — улыбка, смешанная с огнем желания. Эмма шепнула ему в губы:
— Как можно, ваше величество, я не посмею! — и мгновение спустя, так, что у него дрожь прошла по спине, выдохнула: — Мой король…
Это ему полагается ее раздевать, да что там — срывать с нее одежду, — думал он смутно, высвобождая ноги из штанин. А не стоять перед ней голым, когда с нее даже тяжелый бархатный халат не стянут!
Но Эмма была бы не Эмма, если б не отвлеклась на мгновение и не преминула оценить его взглядом художника.
— Кароль… ты… ты же…
— Что?
— Ты прекрасен!
Тесно прижатые ладони скользят по его спине, словно изучая и запоминая изгибы и лепку мышц, по напрягшимся ягодицам, по бедрам, по… Издав полустон-полусмех, он хватает и отводит ее пальцы.
— Ну нет! Моя очередь!
Собственно, и одной, пусть даже дрожащей от возбуждения рукой можно орудовать стремительно — было бы умение (а оно есть!) и желание (и еще какое!), да еще и при охотной встречной помощи…
И кровать совсем рядом.
Раздетая, зацелованная и обласканная Эмма, казалось, удивилась, в какой-то миг обнаружив себя сверху. Но с его помощью быстро разобралась. Начала двигаться: сперва осторожно, медленно, как бы пробуя, потом увлеченно, убыстряя и меняя темп. Она то склонялась вперед, касаясь его грудью, то отклонялась назад, изгибаясь дугой, и тогда его рука, контрастно темная и грубая на фоне молочной атласной кожи, скользила по ее животу, проникала, лаская, между раздвинутых ног. Ему оставалось только приподниматься, чтобы покрыть поцелуями ее пылающее лицо, ее потяжелевшие груди, отвести рассыпающиеся волосы, мешающие видеть прекрасную горячую всадницу… И чтобы вцепиться мертвой хваткой в бедро, когда, ахнув и всплеснув руками, Эмма задрожала, вытянулась в струнку — и обмякла. Нет-нет-нет, подожди, не уходи, я сейчас тебя догоню! Торопливые, резкие, судорожные, почти не контролируемые толчки бедер… Эмма опять ему помогает… мир темнеет и суживается до одной-единственной ослепительной точки… еще… еще… и…