— А вот здесь художник, который в последнее время становится знаменитым. Жаль, что он умер таким молодым, но его наследие поистине огромно…
Я обернулась, и меня словно ударили в живот — даже дыхание пресеклось.
«Розовые плясуньи»!
Не заметив моей реакции, Олаф продолжал с воодушевлением:
— Это триптих из самой известной его серии — Карнавальной. Называется «Танцовщицы Роз». Художник, кстати, из Фьянты. Его зовут…
— Пьетро…
— …Агнази. О, так вы его знаете!
— Да, — ответила я, плохо сознавая, что говорю. — Немного.
— Этот триптих у меня купила Городская галерея Фьянты. Я тогда была рада отделаться от «Плясуний», — я вздохнула, глядя поверх головы Кароля. — Пьетро рисовал их перед самой смертью, и мне казалось… да чего там — я знаю! — что они отняли у него несколько лет жизни. Олаф предложил за них столько, что владельцы галереи не смогли ему отказать, а теперь намерен попридержать в своей коллекции и продать позднее гораздо дороже. То-то они, наверное, во Фьянте сейчас локти кусают…
— И сколько же он заплатил?
Когда я назвала сумму, Кароль округлил глаза и присвистнул.
— Некоторым смерть идет только на пользу… — Он запнулся и схватил меня за запястье. — Ох, Эмма, прости, прости меня, идиота!
Кароль заглядывал мне в глаза с такой виноватостью, что я ободряюще похлопала его по руке.
— Ничего, я начинаю привыкать к твоему черному юмору. И ты, в общем-то, прав. При жизни Пьетро хоть и был очень популярным, но все же лишь «многообещающим». Смерть расставила правильные акценты.
— А эти самые «Танцовщицы» действительно так хороши? Или это лишь нагнетаемый ажиотаж вокруг твоего мужа?
— Хороши? Уж на что я не любила «Плясуний», все же при одном взгляде на яркий пестрый карнавальный фон, вскинутые руки танцовщиц, разноцветный ковер из свежих и растоптанных роз под их сверкающими обнаженными ногами я перенеслась в карнавальную Фьянту. А если смотреть на картины дольше, так и тянет подоткнуть юбки и присоединиться к танцу…
Кароль заулыбался:
— А вот на это я бы не отказался посмотреть!
— Ты лучше езжай на Карнавал, — посоветовала я. — Это на самом деле очень красиво. Да и женщины во время Карнавала куда любвеобильнее и доступнее.
— У-у-у… уже бегу покупать место на корабле!
Вопреки собственным словам Кароль уселся на полу основательно, скрестив ноги по-хазратски — кажется, он в любом положении чувствует себя удобно, и твердость пола его не смущает. А вот я за годы проживания во Фьянте привыкла к комфорту, мягким креслам и пышным перинам… Разнежилась, сказал отец.
Кароль посидел-посидел, подумал и неожиданно заявил:
— А ведь ты как вдова Агнази имеешь право на какой-то процент с продаж! Тем более, теперь эта сумма наверняка внушительная.
Эта мысль мне в голову еще не приходила.
— Н-ну… навряд ли — ведь я же сама продала картины и поэтому утратила на них всякие права.
— А выкупить «Плясуний», конечно, у тебя никаких денег не хватит… А давай тогда их украдем! — предложил Кароль.
Я поглядела на него с тревогой: прозвучало это наполовину шутливо, но вот на вторую половину…
— Ну уж нет, никаких краж, еще чего не хватало!
— Тогда давай определимся, чего же ты хочешь, Эмма, — произнес Кароль так серьезно, как будто я пришла к повелителю желаний.
Я вздохнула и сцепила руки.
— Все просто. Пьетро рисовал, чтобы радовать людей. Поэтому его картины должно увидеть как можно больше народу. Частная коллекция или даже закрытая галерея вроде силверовской не для них… хотя, конечно, там они будут в большей сохранности. Плясуньи — дети света и свободы.
Кароль посидел, глядя на небо в эркере. Неожиданно улыбнулся, щелкнул пальцами и немыслимо легко поднялся из своей неудобной позы.
— Решено!
— Что там у тебя «решено»? — спросила я с опаской.
— Они будут висеть в открытой художественной галерее. Главный казначей, конечно, ульется горючими слезами, но все равно раскошелится, чтобы их купить, если король ему прикажет.