Каждый раз, когда она брала пистолет и стреляла по мишеням, как грёбаный Док Холидей.
— О пожалуйста, Кристоф. Перестань оскорблять свой собственный интеллект, отрицая это. Ты знаешь. Я знаю, что ты видишь это.
Он жестоко улыбается мне.
— Как по-твоему, где она научилась драться? Стрелять? Как научилась превращать твои эмоции и твою похоть к ней в оружие, которое она могла бы использовать против тебя?
Слова вонзаются в меня, словно нож, не давая вздохнуть.
— Пошёл ты...
— Ты знаешь, что это правда, Кристоф. Летний лагерь? — Он смеётся. — Ты веришь, что она выучила четыре разных вида рукопашного боя в летнем лагере для богатых девочек?
Он усмехается.
— Брось её в тёмную комнату и приставь нож к горлу — и я гарантирую, что она разберёт винтовку и соберёт её обратно меньше чем за две минуты.
Я тяжело сглатываю, но затем мои глаза сужаются.
— Я смотрел ей в глаза, когда она дралась со мной, Мик, — шиплю я. — Когда она с первой попытки чисто попала в центр мишени. Она ничего не скрывала. Она была...
— Она ничего не скрывала, Кристоф, потому что это было скрыто от неё.
Он вздыхает.
— Это была новая идея, позаимствованная у военных, когда ты ещё был в академии. Но я пытался развить её с более поздними учениками. Они называют это острой травматической нейронной обусловленностью...
— Гипноз, — мрачно рычу я. — Ты, блядь, гипнотизировал её.
Я знаю, о чём, чёрт возьми, он говорит. ATNC была экспериментальной и в основном теоретической обусловленностью, разработанной российскими военными в девяностых. Идея заключалась в том, чтобы использовать крайнее насилие и околосмертные переживания, чтобы, блядь, гипнотизировать солдат, заставляя их хоронить свою травму.
Их пытали водой или удерживали под водой, пока их мозг не думал, что они мертвы, как часть обусловленности, чтобы они могли продолжать сражаться, даже не помня о том, что их товарищи были разорваны в клочья прямо рядом с ними днём ранее.
...Или чтобы девушка-подросток могла забыть, что её тренировали быть оружием.
Девушка, которой позже сказали, что она была в летнем лагере. Девушка, которой сказали, что провалы в её памяти — из-за грёбаного несчастного случая на лодке.
Я морщусь, вспышка воспоминания двухлетней давности врывается в моё сознание — когда я лежу с ней в постели, и она рассказывает мне о том случае. О том, как ей сказали, что она упала в воду и её удерживала под водой лодка, качавшаяся у пирса. Как ей до сих пор снятся ночные кошмары, где её придавливает под волнами.
Я хочу кричать. Я хочу разорвать Михаила на части голыми, блядь, руками.
Гарриет никогда не была в летнем лагере. Никогда не было никакого несчастного случая на лодке.
Она была оружием в кошмарной академии Михаила, а затем её, блядь, утопили, чтобы заставить забыть об этом.
Ослепительный, болезненный белый свет вспыхивает в моей голове, отправляя меня в шторм, когда я крепко сжимаю дверной косяк.
— Не только её, — непринуждённо говорит Михаил. — Был целый класс учеников из привилегированных семей — наследников Братвы, дети полевых командиров и тиранов. Цель состояла в том, чтобы обучить их смертоносными убийцами, а затем похоронить это обучение, стерев его из их собственных умов, будто его никогда не было. — Он вздыхает. — Конечно, следующей частью была возможность пробудить это обучение позже. Вот где у меня были трудности...
— Ты, блядь, монстр, Мик, — холодно хриплю я. — Ты тренировал детей быть, блядь, убийцами, а затем пытался спрятать...
— Если ты пытаешься задеть мои чувства, Кристоф, могу обещать тебе, ты зря тратишь время.
Я пристально смотрю на него.
— Знаешь что? Ты прав. — Мои глаза сужаются. — Всё, связанное с тобой и твоим дерьмом, — пустая трата моего грёбаного времени.
Я разворачиваюсь, дрожа, мои мышцы трепещут, когда руки сжимаются в кулаки. Мне нужно добраться до неё. Мне нужно обнять её и сказать, что я буду защищать её и уничтожу всех, кто имел отношение к тому, что случилось с...
— Вы так хорошо смотритесь вместе.
Я напрягаюсь, мои глаза закрываются. Моя челюсть скрежещет, когда я оглядываюсь на него.
— Удачной жизни, кусок дерьма.