Той, что говорит о том, что водитель потерял управление, и машина перевернулась через медиану в бок самосвала. Где автомобиль затем загорелся и взорвался, убив водителя и его единственного пассажира:
Известного главу русской преступной семьи Балагула.
Иначе известного как Питер Фэрист.
Иначе известного как, блядь, отец Гарриет.
В комнате воцаряется тишина. Мой пульс стучит во впадине шеи. Низкий звук гудит в глубине моей головы, как белый шум. Мой мозг глючит, когда моё лицо застывает.
Конечно, я читал годами ранее о смерти Питера Фэриста в автокатастрофе в Германии. Конечно, я слышал перешёптывания о том, что его авария была инсценирована и была частью переворота с целью захвата его трона.
Я просто никогда не вникал в это слишком глубоко, потому что был слишком занят планированием своего нападения на дом Фэристов. Я был слишком занят игнорированием своих приказов и похищением Гарриет на остров.
Я был слишком занят тем, чтобы провести следующие три с половиной месяца, теряя себя в ней.
Я был слишком занят тем, чтобы влюбляться в девушку, отца которой я только что убил.
Рёв в моей голове становится оглушительным. Он подавляет меня, когда моё горло сжимается, душа меня. Цвет уходит с моего лица, когда я смотрю на Мика измождённой, ужасающей маской, растянутой на моём лице.
— Интересно, насколько ей понравится твоё общество, когда она узнает, что ты убил её дорогого отца.
Глава 40
КРИСТОФ
Я даже не помню дорогу обратно в отель или как я выжил на той скорости, с которой ехал. Я вываливаюсь из машины, оставляя её наполовину на тротуаре, игнорируя коридорного, и врываюсь в двери вестибюля.
На верхнем этаже я вслепую вываливаюсь из лифта и врезаюсь в коридор, направляясь к люксу. Моё лицо пепельного цвета, сердце вывернуто. Мои руки, блядь, трясутся.
Но затем я добираюсь до входной двери, и что-то разрывает меня надвое.
Я добираюсь до того места, где двери люкса выбиты, а человек, которого я поставил охранять её, мёртв в луже собственной крови на полу прихожей, и что-то ломается во мне.
Я падаю на колени, вдыхая воздух, которого у меня нет, чтобы кричать о ней или разнести это место в клочья.
Я уже знаю, что её здесь нет.
Звонит мой телефон. Я едва вижу сквозь убийственную красную ненависть, пульсирующую в моих венах и застилающую глаза. Я трясусь от ярости, вытаскивая телефон и вслепую отвечая, вдыхая воздух.
— Ты звучишь расстроенным, Кристоф.
Я реву. Я буквально реву, как, блядь, демон, в телефон, как только слышу голос Михаила.
— Когда я найду тебя, — хриплю я, как сама смерть. — Это будет медленно, Мик. Я буду не спеша гасить свет в твоих, блядь, глазах, пока последнее, что ты увидишь, — это я, сталкивающий тебя во тьму.
Он молчит секунду.
— Её нет, не так ли?
— Беги, Михаил, — задыхаюсь я. Я выхватываю пистолет, проверяя магазин, и поднимаюсь на ноги. — Я хочу, чтобы твоя кровь была горячей, когда я позволю ей стечь по твоей, блядь, шее...
— Да, очень страшно, Кристоф, — бормочет он. — Но я могу заверить тебя, что не я забрал её.
Я начинаю бурей нестись по коридору, как бог гнева.
— Но я знаю, кто это сделал. И я знаю, где она.
Я напрягаюсь.
— Ты знаешь, что Яна пыталась расширить империю Балагула на Великобританию, да? И ты знаешь, что она живёт здесь, в Лондоне?
— Да.
— Что ж... — Он вздыхает. — Это она забрала Татьяну, Кристоф. И там она её держит. В своём пентхаусе на Саут-Бэнк.
Мои глаза смертоносно сужаются.
— Если ты всё это знаешь, какого, блядь, ты говоришь...
— Потому что я хочу её мёртвой, Кристоф, — тихо шипит он. — И кого ещё мне послать, кроме знаменитого букаваца.
Я трясусь от ненависти и агонии, вдыхая полные лёгкие воздуха и зажмуривая глаза.
— Если ты хочешь Татьяну, или Гарриет, или как там, блядь, ты хочешь её называть, Кристоф... ты найдёшь её там.
Он вздыхает.
— Вопрос в том, захочет ли она тебя после того, как узнает, что ты сделал с ней?
Я закрываю глаза, дрожа, когда моя грудь сжимается вокруг моего чёрного сердца.
— И, конечно, есть другой вопрос.
Я не отвечаю, потому что не могу.
— Захочешь ли ты её после того, как узнаешь, что сделала она?
— Мик...
— Ты годами хотел предать свою сестру земле, Кристоф.
Мой разум замыкает. Моё лицо напрягается, когда я измождённо смотрю на пол перед собой.