— Прямо там. Она сказала по телефону, что похоже, ты один, но...
Я замолкаю, холодея.
— Говори.
— Затем она ушла, на резиновой лодке, прямо туда. — Я указываю туда, где, должно быть, женщину ждала маленькая лодка. — Я видела, как она направилась к другому берегу...
— Скажи, что она сказала.
Я дрожу, мне так хочется отвести взгляд, но я не могу оторвать от него глаз.
Если она здесь и он не закопал ее, я все сделаю.
Его взгляд становится жестче, но затем смягчается.
— Скажи, что она сказала, Татьяна.
— Я даже не знаю твоего имени
Его бровь, кажется, насмешливо приподнимается, когда я выпаливаю это.
— И какое это имеет отношение к тому, чтобы сказать мне, что сказала эта женщина?
— Никакого, — резко бросаю я. — Просто было бы неплохо знать имя ублюдка, который меня похитил, привез на самолете к черту на кулички, заставил бегать по лесу, как в ненормальной игре, а затем поцеловал без моего разрешения...
Это случается снова. Ни предупреждения, ни извинений, ничего сдержанного. Его губы впиваются в мои, воруя мое дыхание и требуя входа. Его язык ныряет глубоко, захватывая мой и целуя меня нахрен до тех пор, пока мои ноги не начинают трястись, а пальцы ног не скручиваются.
Затем он отстраняется.
Ничего не сказано. Я едва могу дышать, просто стою в оцепенении и пульсирую от жара — мои губы распухли и покалывают.
— Я бы привыкал к этому.
Я моргаю, пытаясь вспомнить слова и то, как их произносить ртом.
— Э... привыкать к чему?
— К тому, что тебя целуют. С твоего разрешения или без. Теперь, что она сказала?
Он переходит прямо от заявления о том, что, видимо, будет целовать меня, когда пожелает, обратно к женщине с пистолетом.
Я сглатываю, выдергивая свое подсознание из ступора, в который он его только что зацеловал. Мои глаза сужаются.
— Ты пытался убить меня? В доме моего отца? — выпаливаю я сдавленным шепотом. — Поэтому ты меня забрал?
Он хмурится.
— Неважно.
Я смотрю на него.
— Э, нет, важно. Если кто-то хочет моей смерти… эй!
Я визжу, когда он хватает меня, поднимает и без церемоний перебрасывает через плечо. Он грозно шагает по берегу, двигаясь обратно к главному дому.
Я колочу его и извиваюсь, но, честно говоря, огонь уже не тот.
Он, блять, затушил его, когда врезался губами в мои.
Внутри он проносит меня через роскошный дом, пока мы не добираемся до библиотеки или кабинета. Я задыхаюсь, когда он стряхивает меня с плеча и плюхает на диван, прежде чем повернуться, чтобы взять что-то с письменного стола.
— Какого хрена! — кричу я, вскакивая на ноги. — Скажи да или гребаное нет, ты был в моем доме, чтобы убить...
Он поворачивается ко мне, и я давлюсь криком, когда мое лицо становится белым.
Он держит блестящий охотничий нож.
Он идет на меня, и я кричу и отшатываюсь, только чтобы споткнуться и растянуться на диване.
— Нет! Пожалуйста!
Я визжу, когда он нависает надо мной и хватает тонкую прядь моих волос. Нож поднимается, и лезвие аккуратно срезает шестидюймовый локон рыжих. Затем он отступает.
Я смотрю на него, быстро моргая.
— Какого хрена!
Моя рука взлетает, чтобы ощупать бок головы и срезанные кончики там, где он отхватил прядь.
Он возвращается к столу, бросая локон волос и нож на него и подбирая что-то еще. Затем поворачивается и направляется обратно ко мне.
На этот раз у него шприц.
— Нет...!
— Дай мне руку.
Мои глаза расширяются, я кручу головой из стороны в сторону, бледнея.
— Нет... пожалуйста...
Он хватает меня за запястье, вытягивая мою руку прямо, пока подносит иглу к венам на внутренней стороне моего предплечья.
— Пожалуйста, не надо...!
— Не двигайся, — рычит он.
Я морщусь, рыдание вырывается из моих губ, когда игла впивается в кожу.
— Я не накачиваю тебя наркотиками. Я просто беру кровь.
Я моргаю, замешательство накрывает меня, когда я смотрю, как он наполняет шприц моей красной кровью. Он аккуратно вытаскивает его, быстро закрывая место укола ватным шариком.
— Подержи.
Я смотрю на него, когда он возвращается к столу и переливает кровь из шприца в пробирку. Затем он берет ее и локон волос и кладет в прозрачный пакет, прежде чем запечатать его и бросить на стол. Он поворачивается, скрещивая руки на груди и опираясь на стол, позволяя голубым глазам пронзать меня.
— Что за больной, извращенный...
— Ты мертва.