— Были парни в твоём прошлом? — тихо, напряжённо рычит он.
Я отвожу взгляд.
— Ответь мне.
Мои губы сжимаются вместе.
— Татьяна...
— Нет, ясно?! — Резко бросаю я. — Нет, не было. Никогда не было, до...
Я качаю головой, слезы жгут мне глаза, когда я отвожу от него взгляд.
Он замирает, его хватка на моих плечах слегка усиливается. И когда я смотрю обратно, на его лице застыло призрачное выражение, когда его глаза впиваются в мои.
— В тот первый раз, — тихо рычит он. — Когда я гнался за тобой. Когда мы боролись, и я прижал тебя к земле и трахнул тебя в первый раз...
Моё лицо горит, когда я опускаю взгляд.
— Ты была, блядь, девственницей?
Я стряхиваю его руки, отталкиваю его в сторону и разворачиваюсь, чтобы броситься по коридору обратно к гала-вечеру.
— Татьяна.
На углу коридора я останавливаюсь, вздрагивая. Я поворачиваюсь наполовину обратно, мой рот сжат, когда он встречается с его.
— Да.
Я поворачиваюсь, убегаю за угол и бегу обратно к гала-вечеру.
И в первый раз за всё время, когда я убегаю, он не преследует.
Глава 26
КРИСТОФ
Девственница. Она была, блядь, девственницей, когда я прижал её к земле, стянул её штаны и грубо трахнул её, с рукой на её горле.
Я смотрю вперёд на темный коридор, за угол которого она только что исчезла. Мой пульс гудит в ушах, челюсть скрежещет.
Блядь.
Если бы я знал...
Я тихо рычу.
Было бы ложью закончить эту мысль словами «я бы не трахнул её». Но если бы я знал, что это был её первый раз, я, возможно, не сделал бы это так.
Грубо.
Жестоко.
Душа её, когда я вгонял каждый дюйм члена глубоко в её сладкую маленькую киску.
Дело не в том, что мне не плевать, была ли она девственницей, когда я впервые взял её. Вся концепция «первого раза» или какой-либо святости в сексе никогда не была тем, что я принимал во внимание.
Не с моей подготовкой. Не тогда, когда нам вдалбливали в Синдикате, что секс — это инструмент или оружие, а не выражение любви.
Мне было четырнадцать, когда Михаил запер меня в комнате с женщиной, вдвое старше меня, и сказал «сорвать пластырь».
Я не помню её. Я не помню, как она выглядела, как всё прошло или что вообще случилось. Потому что всё, что я помню — я не хотел этого.
Я очень, очень не хотел этого.
Я не хотел этого и в следующий раз. И в следующий. Я не хотел этого, когда меня заставляли делать это на глазах у остальных из моей учебной группы — всё часть безумной «обусловленности» Михаила.
Обусловленность, когда двадцать человек смотрят на тебя в самый интимный момент. Обусловленность, когда пытаешься трахаться с кем-то, держащим пистолет у твоего виска. Или пока тебя пытают водой.
Это открытый секрет, что у Михаила были другие планы для тех, кто провалился. Молодые, хорошенькие, подающие надежды убийцы, шпионы и диверсанты, которые не могли выдержать жестокости Мика, но были обучены быть обольстителями и обольстительницами. Которых, за неимением лучшего слова, превратили в дрессированных секс-роботов.
Их тихо отправляли для других целей. Они попадали в тёмные места, о которых я старался никогда не думать, становясь игрушками богатых, бесчеловечных кусков дерьма вроде Бориса Цавакова и ему подобных.
Или же ты остаёшься в программе. Ты учишься отключаться от собственной головы, когда дело доходит до нежеланной близости, так же, как ты отключаешься на жестокой физической тренировке или упражнениях, призванных имитировать утопление.
Так что нет. В моей реальности у секса нет святости. И я не рассматриваю девственность как товар или что-то, что нужно ставить на грёбаный пьедестал.
Мои глаза закрываются, пока пульс гудит.
И всё же... почему знание, которое у меня есть сейчас, что я был её первым, превращает мою кровь в огонь. Почему знание того, что я и только я прикасался к ней так, и пробовал её на вкус, и чувствовал, как она извивается и стонет подо мной, принимая всего меня и умоляя о большем, превращает мой член в камень?
И какого хера я все еще стою здесь?
Я бурчу, выходя из оцепенения и внезапно устремляясь по коридору за ней. Я сворачиваю за угол, выходя из теней обратно на многолюдный гала-вечер. Мои тренированные глаза сначала ищут выходы. У неё есть несколько минут форы. Она могла уже покинуть здание.
Но когда я снова обвожу взглядом бальный зал, моя челюсть скрежещет, когда мои глаза останавливаются на вспышке красного и чёрного. Они замирают на плавном изгибе шеи, которую мои глаза и руки узнали бы где угодно, и мой взгляд сужается.