Лаффит, взглянув на Дюма, ответил:
— Я почти поверил вам.
— Почти? Посмотрите, сударь, у меня в кармане ещё одна рукопись. Вы знаете, что это? Это пародия. Вам известно, что в Париже любая имеющая успех пьеса сразу пародируется, чтобы люди могли над ней посмеяться. Так вот, я не хотел подвергаться риску быть спародированным какой-нибудь бездарью. И сам на себя сделал пародию; я сочинил «Двор короля Дагобера» и высмеял собственную драму.
Лаффит довольно долго пристально смотрел на Дюма, потом, достав из кармана массивный кошелёк, отсчитал три тысячи франков.
— Возьмите, — спокойно предложил он. — Будете должны мне три тысячи франков.
— Благодарю вас, — сказал Дюма. — Благодарю от всего сердца. Ну а теперь, что я должен подписать?
— Ничего, — улыбнулся Лаффит. — Эта сделка совершена не по правилам, и я предпочитаю не оформлять её письменно, полагаясь на ваше честное слово.
— Но я предпочитал бы дать расписку, — сказал Дюма, — один экземпляр которой останется у вас, а другой у меня.
— Как? — раздражённо возразил Лаффит. — Я согласен оказать вам доверие, хотя у вас нет ни гроша, а вы не доверяете мне, ворочающему миллионами?
— Это не вопрос доверия, — сказал Дюма. — Если у меня будет расписка, я смогу, показав её журналистам, говорить, что Лаффит, банкир, никогда не теряющий деньги, поставил крупную сумму на мою пьесу. Для них это будет важная новость. О моей пьесе станут писать ещё больше, но при этом заговорят и о вас. В общем, всем это придаст больше уверенности в успехе.
— Молодой человек, — сказал Лаффит, — если когда-нибудь вам надоест писать пьесы, вас будет ждать место в моём банкирском доме. Вдвоём мы сможем составить небывалое состояние!
Дюма примчался к изголовью материнской постели и вложил деньги в худые руки Мари-Луизы.
— Вот моё жалованье за два года. Ну, тебя по-прежнему заботят деньги?
— Но где ты взял такую крупную сумму? — спросила она. — Александр, я хочу знать правду.
Но Александра в комнате уже не было. Ему необходимо было успеть на репетицию.
В день премьеры, в субботу 11 февраля 1829 года, Дюма, охваченный страхом, совершил свой самый дерзкий поступок. Он пришёл в Пале-Рояль и невозмутимо попросил встречи с герцогом, как будто аудиенции у наследного принца для него были будничным делом.
Слуги, потрясённые самоуверенностью Дюма, вместо того чтобы немедленно его выпроводить, пошли доложить о визите своему господину.
Герцог Орлеанский приветливо встретил бывшего служащего.
— Ваша светлость, я пришёл пригласить вас на премьеру моей пьесы, которая состоится сегодня вечером. Ваше присутствие, как ничьё другое, больше всего поможет её успеху, ибо вы заставите замолчать все сплетни, которые ходят по поводу пьесы.
— Это невозможно, дорогой мой Дюма, — ответил герцог. — Но я желаю вам полной удачи.
— Поскольку для меня это дело чрезвычайной важности, смею ли я спросить вас, почему вы мне отказываете?
— Потому что сегодня вечером я жду на ужин целый отряд послов и принцев.
— Простите меня, ваша светлость, если я настаиваю. Целых шесть лет я за час проделывал двухчасовую работу, использовал каждую минуту, даже секунду, чтобы добраться до цели, которой почти достиг. Я подобен человеку, который один, без секундантов, год за годом дрался на дуэли, но сегодня, когда на карту поставлена моя жизнь, а шпага врага приставлена к моему горлу, я прошу вас: будьте на сегодняшний вечер моим секундантом или хотя бы вдохните в меня мужество продолжать борьбу!
Растроганный этим пылким призывом, Луи-Филипп Орлеанский стал серьёзным и сказал:
— Я очень бы хотел быть на премьере, но вы же понимаете, что я не могу сделать этого.
— Если вы захотите, то сможете! — воскликнул Дюма. — Вам надо только привести в театр всех ваших гостей.
— Но все места уже заняты. Где же мы будем сидеть?
— В креслах первого яруса. Я зарезервирую эти места для вас.