— Но мы ужинаем в восемь часов, а занавес поднимается в семь, — возразил герцог.
— Я заставлю задержать спектакль. И если вы начнёте ваш ужин в семь, вы успеете.
— Ну что ж, прекрасно. Мы придём.
— Мы будем ждать вашего прихода, чтобы качать спектакль, — обещал Дюма и, поклонившись, удалился.
Он примчался в театр, но там Дюма ждал посыльный, который сообщил, что у его матери сердечный приступ. Дюма бросился домой. Пробравшись сквозь толпу соседок, Дюма нашёл мать в постели: она шумно дышала и была без сознания. Кто-то вызвал врача, констатировавшего односторонний паралич. Инвалидность до самой смерти — это лучшее, на что можно надеяться, заметил врач.
Подавив слёзы и угрызения совести, Дюма снова поспешил в театр. У входа уже выстроилась очередь, группки людей мешали уличному движению; толкучку на бульваре усиливали продавцы конфет, бродячие музыканты и акробаты.
Вскоре двери театра распахнулись, и зал стал заполняться борцами враждующих сторон — двумя группами зрителей, которых Готье называл «щепками» и «пылающими»: они отличались друг от друга своими костюмами. Чёрные одежды носили консерваторы-классики; они боролись не только за своё господствующее положение в сфере искусства, но и защищали порядок и разумность, хороший вкус и здравый смысл от угрозы увидеть толпу в качестве арбитра изящного, который возведёт в ранг искусства то, что нравится сброду.
Настроенные против них молодые художники, облачённые в яркие и пёстрые наряды, решили добиться уважения к себе и права на самовыражение в новой, страстной манере.
Виктор Гюго сидел в ложе вместе с Альфредом де Виньи. Дюма поспешил с ними раскланяться.
— Этот вечер должен стать вечером вашего торжества, — словно извиняясь, сказал он Гюго. — Ведь брешь пробили вы, а я лишь устремился в неё.
Гюго приветливо улыбнулся.
— У вас в каждом кулаке зажата молния, Александр, — сказал Гюго. — Мы пришли сюда, чтобы порадоваться вашей победе.
Дюма, увидев Лёвенов, пробрался сквозь толпу им навстречу. Старый цареубийца шутливо предсказал, что в этот вечер в королевстве искусств произойдёт падение династии.
— На трон взойдёт новый король, — объявил он.
Дюма заметил Сулье, который указывал группе крепких на вид рабочих их места.
— Я привёл вам бесподобную клаку, — пояснил он. — Кожа у них на ладонях такая же твёрдая, как у вас на пятках. Я велел им аплодировать по моему сигналу.
— Но у меня уже есть клака! — воскликнул Дюма. — Я заплатил ей.
— Ни одну клаку никогда невозможно оплатить, — возразил Сулье. — Я имею в виду, что враждебная сторона может заплатить больше.
Вошёл Нодье и предупредил:
— Сегодня вечером я обещаю не свистеть.
— А я всё жду того дня, когда смогу позволить себе удовольствие освистать собственную пьесу, — отшутился Дюма.
Театр заполнялся зрителями. Среди них были Сент-Бёв, Малибран, скульптор Бари, Ламартин, братья Буланже.
Но всех художников затмило неожиданное появление герцога Орлеанского с его гостями. Теперь публика стала выглядеть блестяще: в ложах сияли меха и драгоценности; позади женщин в свободных бархатных или шёлковых платьях стояли самые могущественные мужчины Франции, на груди у которых горели ряды орденов.
Эме-Александрина, сестра Дюма, с которой он почти не встречался за годы своей жизни в Париже, находилась в одной из лож, а в другой ложе сидела его новая любовница Мелани Вальдор. Зал был полон; оставались свободными лишь два места на третьем ярусе.
Дюма не разрешал поднимать занавес до той минуты, пока они не будут заняты.
— Вас спрашивает какая-то дама, — сказал ему рабочий сцены.
— Дама? Но я... Она одна?
— Нет, с мальчиком.
— Хорошо, у неё должны быть билеты на два свободных места; я ей посылал.
— Билеты у неё есть, но она требует встречи с вами.
Дюма подбежал к входу и расцеловал сына.
— Но у тебя же есть билеты, почему ты с маленьким не идёшь на место? Из-за тебя я всё задерживаю! — крикнул он Катрин.
— Малыш есть хочет, — шепнула она. — Сегодня он вообще не ел. У нас нет денег.
— Поднимайтесь на свои места, — сдавленным голосом ответил Дюма. — Я пришлю вам что-нибудь поесть.
И он помчался дать распоряжение поднимать занавес. Послышались три удара в пол. Свет в зале погас; когда поднялся занавес, предстала декорация первой сцены: кабинет алхимика Руджери. Художники-декораторы «Французского театра» превзошли себя. Средневековая комната с её великолепным убранством в стиле Ренессанса, нагромождение химических приборов и телескоп в полуоткрытом окне, за которым виднелись крыши старого Парижа, ошеломили зрителей. Костюмы актёров были творениями искусства: красочные наряды, усыпанные драгоценными камнями, тщательно воссоздали по историческим источникам.