— Если хочешь стать писателем, как твой отец, ты должен учиться. Хочешь учиться? Невежественный человек не может писать пьесы. Твой отец много учился.
— Но я тоже хочу учиться!
Однажды в воскресенье Катрин поговорила об этом с приходским кюре, который дал ей несколько книг, предназначенных для обучения совсем маленьких детей. На следующий день она показала их Александру.
— Смотри, вот это всё нам надо выучить: латинский, грамматику, правописание, катехизис, арифметику. Сама я этого не знаю, но мы будем заниматься вместе. Если мы что-то не поймём, попросим объяснений у господина кюре.
Такой способ учёбы был развлечением. Тем не менее, когда кюре как-то задал им несколько вопросов, его поразили их успехи.
— С такой скоростью, — заметил он, — Александр будет готов к средней школе задолго до требуемых двенадцати лет.
— Значит, нам придётся заниматься помедленнее, — сказала Катрин.
— О нет, мама! — воскликнул Александр. — Не медленнее, а быстрее!
— Значит, тебе не терпится пойти в коллеж, где веселья не будет? — спросила Катрин.
— Нет, я не хочу с тобой расставаться. Но всё-таки хочу побыстрее выучиться.
В этой новой атмосфере время летело быстро, и Катрин заметила, что прошёл год, а её сын ни разу ничем не болел.
Потом как-то в дверь позвонили, и вошли двое мужчин. Катрин не слишком удивилась их приходу. Обычно, после получения от Дюма небольшой суммы денег, приходили двое мужчин, чтобы забрать какую-нибудь вещь: часы и канделябры с камина, картину, ковёр из гостиной или бюст, стоявший в углу на подставке.
Она понимала, что Дюма постепенно распродаёт подаренные ей вещи, но, пока у неё была крыша над головой и кухня, Катрин это мало волновало.
Но на сей раз дело приняло иной оборот. Мужчины имели опись всего, что было в доме, и начали проверять наличие вещей. Катрин потребовала объяснений.
— В будущем месяце мы всё выставляем на продажу, — объяснил один из них. — Дом и всё имущество.
— Но дом принадлежит мне, а вещи эти — мои!
— Значит, это вы госпожа Лабе?
— Разумеется.
— Прекрасно, в таком случае вас не должно удивлять, что в будущем месяце всё пойдёт с молотка. Уже целый год вы не вносили плату за вашу ипотеку, и мы потребовали ареста имущества.
— Какая ипотека? Что ещё за арест имущества? — вскричала Катрин. — Я ничего не знаю об этой ипотеке.
— Дом и всё имущество заложены до последнего гвоздя, мадам. Вы должны были каждые три месяца платить двести четырнадцать франков, но ни один платёж не был внесён.
— Прошу вас, предоставьте мне отсрочку, и вы увидите, я заплачу.
Едва мужчины ушли, пообещав снова вернуться через несколько дней, Катрин быстро одела Александра и побежала с ним на остановку омнибуса. Всю дорогу до Парижа чувство грозящей катастрофы мешало Катрин болтать с мальчиком, для которого поездка на омнибусе представлялась чудесным приключением.
В квартире Дюма Катрин сказали, что сегодня вечером дома его не ждут и не знают, где искать.
— Мы ещё зайдём, — сказала Катрин слуге и ушла, взбешённая тем, с какой наглостью тот смотрел на неё.
Но Катрин злилась главным образом на Дюма, который сперва подарил дом, а потом, не поставив её в известность, заложил его. Она припомнила множество посыльных, что заставляли её подписывать разные бумаги, всё то, что Дюма заставлял Катрин проделывать без её ведома.
По мере того как она переходила из кафе в театр, расспрашивая о Дюма, и везде замечала, как все взгляды устремляются на её сына, ярость Катрин усиливалась.
Неожиданно она оказалась у Люксембургского сада, перед домом, где жила мать Дюма, и решила показать бабушке внука, рассказать о том, что Дюма до такой степени пренебрегает своим сыном, что даже отнимает у него кров.
Консьерж указал Катрин квартиру на четвёртом этаже. Дверь открыла неряшливо одетая сиделка.
— Я хочу видеть госпожу Дюма, — сказала Катрин.
Сиделка сразу смекнула, в чём дело, метнув на Катрин и её сына такой же взгляд, каким на них смотрели все, кого они встречали в этот день, и ответила:
— Госпожа очень тяжело больна и никого не принимает.
Но Катрин оттолкнула её и вместе с Александром вошла в квартиру. Пройдя прихожую, она подошла к приоткрытой двери в маленькую комнату с задёрнутыми портьерами; её освещали только лучи света, пробивавшиеся в щель между шторами.