Затем дофин приблизился к Пегасу, но не мог заставить себя погладить пса либо закрыть ему глаза: искалеченное животное выглядело чужим и уродливым в своей безнадёжной мертвенности.
— Бедняга, ты отдал за меня жизнь. Брат Жан обозвал тебя трусом. Но дай только срок, и ты будешь отмщён. Сегодня же он отправится назад во Францию! Я своими руками сорву с него митру!
Подошёл дрожащий от страха проводник:
— Монсеньор дофин...
— Ах, это ты! — завопил Людовик. — Трус! Ничтожество! Мерзавец! Где тебя носило? Почему тебя не было здесь? Я повешу тебя! Закую ноги в кандалы и переломаю их! Вон отсюда! А ну-ка давай сюда моё экю!
— Монсеньор, взгляните, — проводник указал ему на лошадь брата Жана. Освободившись от седока, она мирно пощипывала сухую траву у края лощины. Затем он указал пальцем куда-то в том же направлении.
Внизу, в некотором отдалении, согнутый под странным, неестественным углом, возле валуна, который и остановил его падение, лежал брат Жан.
Без малейших колебаний Людовик перепрыгнул через край обрыва и стал быстро спускаться по крутому склону. Галька была рыхлой и осыпалась из-под ног при каждом шаге, образуя небольшие камнепады. Проводник следовал за ним.
— Осторожно! — крикнул дофин. — Не иди прямо на него, обходи, чтобы на него не сыпались камни — они могут убить его!
Двое мужчин спускались с горы по широкой дуге, сбитая с места их ступнями обкатанная галька с глухим грохотом срывалась в долину, минуя на своём пути неподвижное тело брата Жана. Нет ничего удивительного в человеческом теле, вдвое сложенном вперёд, но увидеть человека, так же согнутого назад, страшно.
Дофин опустился на колени и бережно приподнял его голову:
— Что с вами, отец мой? Вы тяжело ранены?
С некоторым усилием брату Жану удалось улыбнуться:
— Я думал, что смогу швырнуть камень в это исчадие ада. У самого обрыва лежал как раз подходящий. Но ноги у меня, оказывается, уже не те, я оступился.
Это было точное, верное описание случившегося — брат Жан всегда умел его давать. Но лоб его сплошь покрылся капельками пота, а губы побелели и плотно сомкнулись, было совершенно очевидно, что он страдал от невыносимой боли.
— Помоги мне поднять его, — приказал Людовик, — если сделаешь это осторожно, получишь сотню экю. Если нет, Бог свидетель, через час ты будешь болтаться на виселице.
— Тише, тише, Людовик, — бормотал брат Жан, — оставьте меня на несколько минут в покое. Боль сейчас пройдёт. Мне нужно кое-что сказать этому доброму человеку, который так умело провёл меня через горы к Гран Шартрез.
— Благодарю вас, мой господин епископ, — произнёс проводник, понимающе переводя взгляд со священника на дофина.
— Ты помнишь ведьму, пролетевшую тогда на фоне лунного диска?
— Да, мой господин епископ.
— Ведьму Мелузину?
— Да, мой господин.
— Она кричала?
— Она не кричала, мой господин, нет.
— И поэтому никому не суждено было умереть. Ты ведь так сказал?
Проводник медленно кивнул:
— Так гласит старинное поверье в Дофине.
Брат Жан мрачно проговорил:
— Знай же, добрый проводник, один из присутствующих всё же должен умереть. Так что твоя Мелузина — лишь глупое суеверие. Запомни это и передай остальным. Бойся Бога, не бойся ведьм. Обещай мне.
— Я запомню, мой господин епископ. Я обещаю.
— Это неважно, — прошептал проводнику Людовик, полагая, что сознание брата Жана помутилось, — мы теряем время. Помоги мне поднять его на уступ и со всех ног беги за носилками.
Брат Жан расслышал его слова:
— Напротив, Людовик, это очень важно. Но он дал обещание, и я успокоен: мне удалось привести к Богу ещё одну, последнюю душу. Только не трогайте меня больше с места.
После этого он сказал как бы между прочим, словно сообщал, что собирается перейти из одной комнаты в другую (видимо, так он сам это себе представлял):
— У меня сломана спина, я умираю.
Людовик, который видел многих умиравших от тяжёлых ран на поле боя, заметил у брата Жана быстрое проявление некоторых признаков приближающейся кончины и сделал проводнику знак не трогать лежащего.