— Ну... как знатный человек. Богато одет, можно сказать.
— Хороший камзол, хорошие чулки, новые башмаки?
— Пожалуй.
— Но платье скромное, неброское, так, Иоланда?
— Наверное, хотя я не присматривалась.
— А что, лицо у него обветренное? Как после долгой дороги?
— О, это мне особенно бросилось в глаза, — вмешался Амадео, явно довольный тем, что и он оказался небесполезен.
Людовик нахмурился:
— Это шпион. Переодетый барон, он опасен. Что ж, я этого ожидал, хотя и не так скоро.
— Нам известно, где он остановился, — живо проговорил Амадео. — В одной гостинице для простонародья.
— Естественно, — отрывисто сказал Людовик, — проводите меня к нему.
— Наверное, мне следует сначала сообщить отцу, — заметил Амадео.
— Нет, — отрезал Людовик.
Принц Пьемонтский колебался, переводя взор с брата на сестру — семейное сходство бросалось в глаза, и даже выражение лиц было одинаковым.
Иоланда поддержала брата:
— Пожалуйста, дорогой Амадео, — мягко проговорила она, — Людовик прав.
— Что ж, дорогая. Если мне велите вы...
Дофин улыбнулся.
В гостинице незнакомец и не пытался скрыть своего имени, это был главный герольд короля Карла — герольдмейстер Нормандский. Если все герольды, будучи официальными посланниками, считались привилегированным сословием, то особа герольдмейстера была и вовсе неприкосновенна. Он мог безбоязненно посещать станы борющихся сторон в разгар войны. Оскорбить его — хотя обычно эту должность занимал какой-нибудь отпрыск боковой линии не слишком знатного рода, — значило оскорбить монарха, которому он служил. Это было равнозначно объявлению войны. Традиция эта намного старше рыцарской эпохи, она выросла из фетиалий Древнего Рима. Лишь однажды, в Лектуре, Людовик наблюдал нарушение неприкосновенности герольда и счёл это чистым безумием. Герольдмейстер Нормандский был молод, обладал приятной внешностью и властными манерами. Но его словам, он привёз письма для герцога Савойского. Людовик потребовал показать их. Посланник, разумеется, отказался. Тогда Людовик потребовал показать верительные грамоты. Их герольдмейстер, покраснев, предъявил. Дофин посмотрел их и убедился в их подлинности.
— Где мой отец? — с неожиданной резкостью в голосе осведомился Людовик.
Подобная бесцеремонность, похоже, покоробила и уязвила герольда, к чему дофин, собственно, и стремился.
— Скоро узнаете! — кратко ответил посланник.
Но и этим он сказал слишком много.
Людовик знал теперь всё, что хотел знать. Его отец находится в пути, а он в те времена без армии в дорогу не пускался.
— А теперь, если не возражаете, — продолжал герольдмейстер, — мне необходимо заняться моими делами. Как видно, здесь нельзя даже помолиться, чтобы за тобой не следили. Я приехал только сегодня утром, — он, казалось, собирался извиниться за то, что не сразу отправился к герцогу Людовико. По нему и впрямь было видно, что он всю ночь провёл в дороге и очень устал, — или вы осмелитесь задерживать меня?
— Нет, что вы, совсем наоборот, — Людовик резко переменил тон, — и поскольку вы прибыли без эскорта, мы сами будем сопровождать вас. Герольдмейстер заслуживает больших почестей, нежели те, что были вам оказаны. Облачитесь же в ваш парадный камзол, который я заметил в шкафу, и отправимся к герцогу, чтобы засвидетельствовать при нём всё достоинство, какое приличествует вашему высокому положению.
Герольд снова покраснел.
— Сударь, я не нуждаюсь в иных знаках достоинства, кроме тех документов, что я привёз с собою.
— Отлично, — улыбнулся Людовик.
Так что к тому времени, когда герцог принял их, герольдмейстер Нормандский всё ещё был в простом камзоле и чулках, без славного облачения, внушающего трепет изображёнными на нём устрашающими символами французской мощи, — и от этого он словно лишился половины собственного величия.
Его миссия состояла лишь в том, чтобы доставить письма и вернуться с ответом во Францию, держать речь он не был уполномочен. Он вручил их, пока Людовик вполголоса разговаривал о чём-то с адъютантом, после чего был со всеми знаками почтения препровождён в особые апартаменты, отведённые для высоких гостей.
Как только он отошёл настолько далеко, что уже не мог их слышать, Людовико воскликнул с тревогой:
— Это ужасно! Ваш отец решительно запрещает оба брака. Он угрожает войной. Его армия уже стоит у ваших ворот!
— Спокойнее, — заметил Людовик, — у моих ворот её нет, иначе я бы, безусловно, знал об этом. Известно ли вам, что происходит у ваших?