Единственным, кто за последние несколько лет осмелился помериться с ним силами всерьёз, был его собственный сын Карл, граф Шароле. Герцог назвал его отважным и пылким, мать назвала его безрассудным. Однажды, после одной из жарких схваток, герцогиня «взбунтовалась» и два дня не прикасалась к пище, пока оба близких ей человека, сын и муж, не поклялись на святом кресте никогда не биться друг с другом на турнирах. Они сдержали клятву и на турнирах никогда больше этого не делали.
Кстати, герцог Филипп ужасно гордился этим крестом, считал его священной реликвией, хотя получил он его от Великого Османа. Султан послал бургундскому владыке это изображение распятого Христа из Святой Софии после падения Константинополя. К нему было приложено верительное письмо, начертанное турецкими буквами, прочесть которые не мог никто в Бургундии, и подписанное по-гречески кардиналом Виссарионом и патриархом Геннадием. Впрочем, как оказалось, греческого языка при герцогском дворе тоже никто не знал, так что содержание письма оставалось загадкой до тех пор, пока в Европу не прибыли, после месяцев трудного пути, первые греческие учёные и монахи — обломки далёкой трагедии, разыгравшейся на берегах Босфора, и не перевели письмо. Только так герцог Филипп открыл, что является обладателем бесценного сокровища и что Великий Осман, между прочим, обращается к нему как к «Великому Князю Запада».
— Всё-таки они там, в Турции, слышали о нас, — удовлетворённо потирал руки герцог, — и ещё не раз услышат и даже увидят, когда мы придём туда сами с нашими мечами и с твоими пушками, Людовик, мальчик мой...
Людовик слушал его молча, не напоминая о том, что пушки брошены в Дофине, а Анри Леклерку даже не нашлось дела на бургундском оружейном дворе, на котором, по отзывам самого Анри, работа шла вяло, а орудия отливались весьма устаревшие.
— Похоже, здесь не относятся к артиллерии всерьёз, — сказал как-то Анри дофину наедине.
Жизнь изгнанников в Бургундии была почётна, безопасна и наполнена удручающим бездействием. Один только Карл любил артиллерию и понимал в ней толк. Он несколько раз очень подробно расспрашивал Анри о новых разрывных орудийных ядрах и жадно внимал пространным объяснением, пестрившим непонятными техническими терминами.
— Тебе не следует быть столь откровенным с этим юнцом, Анри, он не в меру горяч, — предупреждал дофин, — он всё время твердит о крестовом походе. Я не верю ему. Пушки ему нужны для чего-то другого.
— А вам понятны были мои объяснения, монсеньор?
— Сказать по правде, нет, Анри.
— Не расстраивайтесь, монсеньор, эту тарабарщину никто не поймёт, — и оба от души рассмеялись.
Как всегда, они отлично поняли друг друга. Зависть к Бургундии и страх перед нею глубоко коренились во французских сердцах, и даже в этой почётной ссылке у гостеприимных и радушных хозяев Людовик и его соратники не могли от них избавиться. К тому же Карл Шароле обладал необузданным нравом и был склонен впадать в крайности, в противоположность самому дофину, сознательно и последовательно избегавшему их всю жизнь и инстинктивно не доверявшему максималистам.
По случаю приезда дофина, а также желая в соответствующей обстановке объявить о начале крестового похода, герцог Бургундский устроил грандиозный праздник. В былые времена, когда турки ещё только угрожали нашествием, христианское воинство постилось и возносило молитвы. Ныне же, когда они не только угрожали, но и завоёвывали христианские земли и вырезали целые деревни, первый из рыцарей христианского мира веселился.
Людовик, потрясённый обилием блюд и разнообразием утвари, в которой они подавались, мысленно подсчитал, что весь этот парад кулинарных изысков должен был обойтись бургундцам в сумму, превышающую годовой доход Дофине.
Большой зал Отель де Виль (Ратуши) в Лувене, прекрасно спланированное сооружение с десятью витражами на десяти окнах, выходящих на городскую площадь, был богато украшен множеством укреплённых на стенах факелов, которые освещали помещение ровным жёлтым светом. Кроме того, они распространяли приятный тонкий аромат, по которому сразу можно было догадаться, что материалом для них послужил воск, шедший во Франции на изготовление только самых лучших свечей. Столы, покрытые красиво расшитыми фламандскими скатертями, были густо заставлены серебряными тарелками, серебряными вилками и канделябрами; а на тарелках лежало всё, что только может представить себе человек с самым буйным воображением — настоящее королевство в миниатюре. Пирожные в виде замка высотою в три фута, церкви с маленькими сахарными головками в форме колоколов, единорог с карамельным рогом, приготовленный из мяса благородного оленя, журавли с запечёнными в них маленькими фазанами, нашпигованными мелкими перепелами, которые в свою очередь скрывали в своём чреве крошечных колибри. Жареные лебеди с белоснежными сахарными крыльями плавали в озёрах собственного дымящегося сока, в которых, впрочем, кроме них, утопали ещё и апельсины, яйца ржанки и спелые сливы. В довершение всего на одном из столов возвышалась голландская мельница с выпеченными в мельчайших деталях крыльями. Из мельницы тонкой струйкой выливалась винная река и стекала прямо в серебряный кувшин, не успевавший, однако, наполниться до краёв, так как рыцари усердно окунали в него свои кубки, вновь и вновь поднимали их и осушали до дна за здравие и во славу герцога Филиппа Доброго.