— Шарлотта любит Бьянку.
— Я могу кастрировать Магомета.
— Только попробуй, негодяй, и я кастрирую тебя!
— О нет, господин мой, лучше велите изжарить меня заживо.
— Охотно, если ты ещё раз заикнёшься об этом.
— Тогда я могу удалить яичники Бьянке. Я довольно ловко орудую своими инструментами.
— Я это знаю.
— Никто не заподозрит об этой маленькой операции.
— Как тогда, в случае с отравленной рыбой?
— Госпожа дофина ничего не узнает.
Людовик взвесил все за и против и отрицательно покачал головой:
— Неплохо придумано, Оливье, совсем неплохо. Но Магомет сразу почувствует неладное. Все эти месяцы, с самого приезда Шарлотты, я замечаю, что за внешней её беспечностью и невозмутимостью скрывается наблюдательная и сообразительная натура. Увидев, что Магомет перестал беспокоиться, она сразу обо всём догадается. Нет, мне придётся положиться на Господа, как советует госпожа дофина.
Оливье набожно закатил глаза и перекрестился бритвенным ножом:
— Безусловно, это самое надёжное, монсеньор. Но пока Он мнят другими делами, не могу ли я почтительно взять на себя попечение об этом? У меня есть на примете один спаниель, побольше Бьянки — а быть крупнее её нетрудно — но не такой громадный, как Магомет. В следующий раз, когда у Бьянки Начнётся течка... Если только ваше высочество соблаговолит пригласить госпожу дофину на прогулку по окрестностям, я бы мог устроить встречу...
Людовик от души рассмеялся:
— Оливье, ты будешь тайным советником!
И, когда пришло время, всё случилось так, как задумал Оливье, и через положенный срок Бьянка родила на свет выводок вполне полноценных маленьких спаниелей.
— Я всегда знала, что Бьянка не может ошибиться, — счастливо улыбалась Шарлотта, — вы видите теперь, как глупо было волноваться.
— Конечно, моя дорогая.
— Они нисколько не похожи на Магомета. И, как я полагаю, полностью унаследовали облик матери.
— Странно было бы ожидать, что отец с таким языческим именем, как Магомет, может взять верх в таком деле над утончённой савойской дамой-христианкой.
— Ну же, Людовик, не дразните меня. Смотрите, он их признал!
Магомет перекатывал носом маленькие пушистые комочки пищащей шерсти и даже вылизывал их. Делал ли он это из любопытства, привязанности или просто по зову тупого инстинкта — кто знает? — но, казалось, огромный гончий пёс и впрямь «признает» их своими законными детьми.
Людовик усмехнулся. Как всё-таки хорошо, что животные не умеют говорить. И его мысль, как обычно, потекла далее в этом направлении: сколь жизненно необходимо для «преступника» хранить молчание! Скольких принцев подменили в колыбели, от скольких свидетелей пришлось избавиться! И, наоборот, сколь многие знатные вельможи, у которых и у самих была нечиста совесть, считая себя рогоносцами, объявляли бастардами своих собственных законных детей. Сколько безвестных подкидышей были на самом деле непризнанными отпрысками высокородных отцов. Вот, к примеру, Анри Леклерк — черты его лица обнаруживают явное сходство с Арманьяками. И, наконец, о Боже, страшно подумать, сколько людей, которых мы видим каждый день, людей с виду вполне обычных и даже привлекательных, в действительности зачаты от дьявола, возжаждавшего земную женщину и овладевшего ею на брачном ложе, в то время как супруги, охваченные бесовским наваждением, ничего не чувствовали. Поток этих уродливых мыслей словно буравил мозг дофина и погружал его во всё более мрачное и горькое состояние.
— Вы сегодня почти не едите, — заметила Шарлотта за ужином, — кажется, моему повару не удалось угодить вам? Если так, он завтра же отправится обратно в Шамбери.
— Ни в коем случае, он превосходно знает своё дело. Никому не нужно возвращаться в Савойю. Я не голоден.
— Но неразумно морить себя голодом.
— Ну вот, теперь вы беспокоитесь напрасно.
— Ах, просто у меня в последнее время отменный аппетит. Я так хотела, чтобы вы достойно меня поддержали...
Людовик, однако, оставил без внимания эти слова. Снова наступило лето: лето 1459 года. Шарлотте исполнилось 16, а в этом возрасте немало принцесс успевало стать матерями, овдоветь и вновь выйти замуж. Дофин опасался малярии, хотя на всей равнине стояла испепеляющая жара, и, когда всё обошлось, возблагодарил Создателя и благоговейно дотронулся до своего изумруда.
Спустя несколько недель, когда дни пошли на убыль и тем напомнили Людовику о приближении новой зимы в изгнании, случилась неприятная история. Боль — своенравна, и дофин привык преодолевать физические недуги наедине с самим собой, он так долго держал их втайне от окружающих, что сама мысль о том, что кто-то другой может страдать от болезни, стала казаться ему невероятной. Он почти не думал о чужих хворях, пока покой в замке Женапп не был нарушен ими.