В народе он всегда был любим за свою манеру одеваться просто, как горожанин, за близость и доступность. Солдаты помнили о его бесстрашии на поле битвы — там он всегда был одним из них, торговцы отмечали его умение постоять за свои интересы — и это роднило его с ними, крестьянам же (хоть они и не задумывались об этом) он представлялся могущественным властителем с массивными плечами, которые могли бы стать такими от тяжёлого труда, подобно их собственным плечам, — и в Людовике они видели себя во славе. Его ласковая и добрая королева подходила ему во всех отношениях — она могла и должна была родить мужу наследника — а ведь именно о такой жене каждый из селян мечтал для себя и своих сыновей.
Все, кто знал Людовика, единодушно сходились в том, что он добрый и преданный француз. И если бы даже ничего больше нельзя было о нём сказать, одно это снискало бы ему любовь нации, только что освободившейся от векового владычества иноземцев.
И, конечно, все его подданные, как это всегда бывает в конце эпохи, дышали надеждой на перемены и горячо верили в них, хотя бы потому, что само его воцарение уже являло собой перемену. Всё, что ни есть скверного в королевстве, он преобразует, всё хорошее — сделает ещё лучше.
— Это тяжёлое бремя, — говорил он герцогу Филиппу утром в день коронации, — я сразу же примусь за работу.
— Учись обуздывать свои порывы, Людовик, мой мальчик, смотри на вещи здраво. Особенно на первых порах.
— Но как?! Когда столько всего надо сделать...
Глава 35
Прекрасный город Реймс был любезен сердцу Людовика. Здесь был коронован Людовик Святой, чьё имя он с гордостью носил. Но ещё задолго до этого, с незапамятных времён, французские короли приезжали сюда за помазанием, здесь на их головы возлагали корону, и они впервые принимали от Бога знаки монаршей власти. В этом городе тысячу лет назад Хлодвиг, король салических франков, отрёкся от языческих верований и принял крещение. Тысяча лет, это десять столетий! Жизнь обычного человека длится в среднем — ну, сколько примерно? Никто никогда не считал. Людовик прикинул, что где-то около сорока лет — пока тот, в ком она теплится, не падёт в битве, или от руки убийцы, или просто внезапная смерть не оборвёт его земного пути. Итого получалось, что двадцать пять поколений успели смениться с тех пор. И за время жизни этих двадцати пяти поколений Франция ни разу не изменила идее монархии. Одни короли были слабы, многие плохи, некоторые безумны. И тысячу лет, с тех пор как Святой Дух в образе голубя осенил миртовой ветвью Хлодвига, Божией милостию короля, — и в его лице всех последующих государей, воля монарха осталась во Франции незыблемой и непререкаемой, его особа, освящённая веками, внушала страх и благоговение. К ней прибегали как к последней надежде униженные и бесправные.
В соборе у алтаря были установлены два трона — трон короля немного возвышался над троном королевы. Ни Людовик, ни Шарлотта ещё не сидели на них. И наступил полдень субботы, 15 августа в год от Рождества Христова 1461-й. Людовик окинул взором бесчисленное множество людей, наполнивших древний собор. Его взгляд скользил по благородным суровым лицам французских аристократов и их жён, которые стояли чуть позади. То были первые из его вассалов в парадных одеждах, при всех орденах, сверкавших драгоценными камнями. Их головы венчали древние баронские короны. Этих сильных мужчин и гордых дам связывали друг с другом тысячи невидимых, но прочнейших нитей кровного родства и непобедимого вольнолюбия. Настоящие живые монументы древних феодальных прав, все вместе они представляли собой грозную силу. И сейчас эта сила была на его стороне.
Чуть дальше разместили вожаков богатой буржуазии с их пухлыми жёнами из среднего сословия — в дорогих, но всё же более скромных, чем у дворянок, платьях. И за ними тоже была сила, великая сила, и они тоже стояли за нового короля. Следом за вожаками — между колонн, вдоль стен, в дверях — повсюду толпились притихшие, неуклюжее и робкие простые горожане. И всё же они поддерживали короля больше чем кто-либо, ибо никогда раньше ни один король не допускал их на свою коронацию. Людовик же был твёрдо убеждён в том, что ни одного из его подданных нельзя лишать права присутствовать при историческом событии, столь важном в судьбе каждого француза.
На высоком алтаре, таинственно мерцая в свете длинных свечей, покоилась корона Карла Великого. Тяжёлая штука, подумалось Людовику, довольно грубой работы, и камни обработаны давно забытым старомодным способом, сегодня самый неопытный ювелир улучшил бы их огранку, — в особенности тех, что украшали крест, укреплённый на восьми золотых пластинах, которые вместе и составляли основание короны. И всё же над ней витал древний ореол верховной власти. Тридцать три короля сменили один другого на престоле, но ореол этот не развеялся, с тех пор как много веков назад она венчала благородное чело Карла Великого. Власть, которую она олицетворяла, отныне принадлежала Людовику.