— Превеликий Боже! — молился он. — Дай мне быть, как Карл Великий, собирателем земли, — и, чтобы Господь не счёл его слишком тщеславным, пробовал слегка поторговаться с Создателем, — я не прошу об империи, всё, о чём я мечтаю, — это Франция, и если Ты даруешь мне её, я окажу Святой Деве такие почести, каких ни один король никогда не оказывал Ей.
У него имелся план на этот счёт, но он почёл за благо пока не делиться им с Господом. Больше всего он желал, чтобы его обращение к нему «обогнало» на пути к небесному чертогу единую мощную молитву, которую все знатные вельможи наверняка возносили в тот момент, — молитву о расширении их старинных привилегий. Людовик вовсе не собирался их расширять.
Архиепископ Реймский — официальный глава французского духовенства — приблизился к алтарю и сотворил предварительную молитву, ибо так же, как король после помазания становится источником благодеяний и опорой для всего королевства, так и Бог служит источником благодеяний и опорой для короля.
Затем он торжественно обернулся к народу, и в соборе воцарилась тишина; высшее, среднее и низшее сословия — все одновременно опустились на колени. На груди у архиепископа, поверх ризы висела круглая золотая пластина. По краям её обрамляли двенадцать великолепных бриллиантов — они символизировали двенадцать племён человеческих; двенадцать крестов — они обозначали двенадцать апостолов; и наконец двенадцать лилий, которые изображали двенадцать первых пэров Франции, хотя теперь их стало значительно больше. В центре пластины помешалась священная реликвия, так называемая Sainte Ampoul, — крошечный хрустальный флакон, наполненный слезами. Его без труда мог бы унести голубь, и по распространившейся легенде, он его и спустил на землю из райских кущ.
Архиепископ пролил одну каплю чудотворного елея в чашу с драгоценными маслами. Затем под органные звуки гимна «Садок, праведный священник» Людовик выступил вперёд и преклонил перед ним колени. Архиепископ окунул палец в чашу и осенил темя Людовика крестом, бормоча при этом слова посвящения. Людовик обнажил грудь — на ней святой отец тоже начертал пальцем крест, — затем сбросил положенный при коронации плащ, обнажив для помазания плечи. Даже в этот самый торжественный миг своей жизни он не мог не возблагодарить Бога за то, что всеобщему обозрению представились его плечи, а не грудь. Когда же указательный палец архиепископа поставил на локтях нового короля ещё два маленьких креста, хор запел Veni Creator — «Сойди, Дух Святый». По стародавней традиции помазание каждой из частей тела имело символический смысл — первый из французских священников осенял крестом сердце государя, чтобы Господь вдохнул в него великую любовь, плечи — чтобы они легче переносили тяжкое бремя монаршей власти, руки — чтобы они были сильны и твёрдо карали врагов Бога и короля.
Так, приняв помазание и благословение, Людовик поднялся с колен. После этого архиепископ облачил его в далматик и тунику, ибо с этого момента король, подобно ветхозаветным царям, становился отчасти и священником; а поверх церковных одежд архиепископ набросил длинный алый плащ.
Затем Людовик вновь преклонил колени, и святой отец, помазав елеем его руки, натянул на них «официальные» перчатки — древний символ королевской власти, а на средний палец правой руки надел ещё один символ — перстень, олицетворяющий союз короля и народа. Кольцо украшал драгоценный камень, но увы, это был не изумруд, то был всего лишь сапфир с выгравированным на нём образом святого Людовика. Тогда наконец архиепископ передал Людовику самую знаменитую и важную из регалий — скипетр французских королей.
Изначально этот скипетр служил булавой; ныне, подобно маршальскому жезлу, он утерял своё «практическое» применение, и его грозные боевые формы были смягчены небольшой врезанной в него державой и крестом. Впрочем, скипетр по-прежнему символизировал право короля беспощадно разить своих врагов. Людовик глядел на него столь неотрывно, что едва почувствовал, как архиепископ вложил в левую его руку тонкий жезл из слоновой кости, увенчанный фигуркой белого голубя, призванной напоминать о том, как король, верша правый суд, никогда не забывает о милосердии.