Потом медленно и благоговейно архиепископ приблизился к алтарю и взял в руки корону Карла Великого. Обернувшись, он поднял её высоко над головой и остался в таком положении некоторое время, чтобы люди, заполнившие храм, могли созерцать её. В этот момент первые из вассалов французского престола покинули свои места и образовали вокруг Людовика круг, так как старинный обычай требовал их участия в церемонии. Обычай этот брал начало из тех времён, когда их предки — язычники, выбирая себе нового вождя, поднимали его на щите и усаживали с возгласами одобрения и поддержки на какое-нибудь возвышение, — причём чаще всего это происходило на поле одной из многочисленных тогда кровавых битв, под стоны умирающих. Христианская религия облагородила этот варварский обычай, но всё же что-то от его первобытной грубости осталось — вельможи должны были сопровождать Людовика к трону — к одному, — тому что повыше, — из двух установленных на возвышении в алтарной части. В некотором беспорядке, произошедшем оттого, что знатные сеньоры спешили окружить своего короля, Людовик не обратил внимания на одно знаменательное обстоятельство: графа Карла среди них не было — он покинул собор.
Круг рыцарей расступился, чтобы пропустить архиепископа, и тут же снова сомкнулся. И уже тогда, когда звуки органа и хора слились в мощном Те Deum, Людовик ощутил, как холодный обруч короны Карла Великого обхватил его голову. С этой минуты он становился rex regnans, правящим королём Франции.
Коронованный в Реймском соборе, облачённый в монаршие одежды, принявший помазание законный государь, в окружении улыбающихся вассалов подошёл к трону и воссел на него. Архиепископ принял у него жезл из слоновой кости. Людовик переложил скипетр в левую руку, а правую простёр к первым дворянам, которые, быстро сменяя друг друга, преклоняли колени и целовали её.
Он называл по именам каждого из них — всех, кто приносил присягу: своего угрюмого брата Карла, герцога Беррийского; степенного Бернара д’Арманьяка с его слезящимися старческими глазами, в которых светилась гордыня; Пьера де Брезе, который никогда не мог понять, что скрывается за улыбкой короля; Антуана де Шабанна, казначея покойного короля; герцога Алансонского, которого Людовик недавно освободил от смертного приговора, вынесенного отцом; Гастона де Фуа — право же, как странно преломились на его лице привычные черты этой семьи; графа Шарля де Мелюна, великого магистра Франции — для военного человека у него до странности вялый подбородок; Пьера де Боже, главу дома Бурбонов; Людовика, главу Орлеанского дома; глав других аристократических домов — Анжуйского, Артуа, Монморанси, Лавалей, ля Туров, Рогановы, Пентьевров, ля Тремулей, Клермон-Тоннеров. В то время как принцы крови один за другим наклонялись к королевской руке, целовали её и возвращались на свои места, Людовик заметил, что среди них одного не хватает. Где же Бургундский дом? Бургундец Людвиг Люксембургский только что принёс присягу от своего имени, как и граф де Сен-Поль. Но где же граф Карл?
Старый дядя Бургундия, разумеется, не преклонил колени, но он и не обязан был этого делать, поскольку Арраский договор освобождал бургундского герцога от личной присяги королю Франции. Но о его сыне в договоре ничего не говорилось. Людовик метнул гневный взгляд на Филиппа де Комина, который, казалось, был погружен в благочестивую молитву. Чёрт бы побрал этого демагога! Не подменил ли в сознании старого герцога этот казуист, этот мастер логических трюков и толкований личное освобождение от присяги наследственным? Не убедил ли он Филиппа, что если он может не присягать королю, то у его сына есть такое же право?
Судя по всему, убедил, во всяком случае, на лице герцога сияла самая открытая, честная и дружелюбная улыбка, какую только можно вообразить, — определённо он полагал, что всё в порядке. Людовик улыбался ему в ответ и благодарил Бога за то, что смертным не дано читать в сердцах.
Теперь пришла очередь Шарлотты. Её коронация была короче и приятнее для глаза, так как на её голову возложили новую изящную и дорогую корону. Её прислал в подарок из Савойи её отец. Людовик сошёл со своего трона, взял жену за руку и подвёл к алтарю, после чего архиепископ снял корону с подушки, которую держал савойский посол, и увенчал ею юное чело королевы. Шарлотта не была помазана и не получила монарших регалий, поскольку во Франции королева считалась лишь супругой короля, но не государыней, хотя, в случае смерти супруга, могла официально править как регентша при малолетнем сыне. Людовик всегда полагал французские законы, исключавшие женское престолонаследие, чрезвычайно разумными, сама мысль о том, что целое королевство Франция может составить приданое женщины, претила ему. В то же время в Англии подобная опасность всегда сохранялась, ибо английские королевы не только царствовали, но и принимали принародное помазание, к вящему отвращению Людовика. Конечно, епископ Кентерберрийский был выживший из ума старикашка и, несомненно, не стал бы глядеть на женскую грудь, но всё равно обнажение её перед самым древним старцем казалось королю в высшей степени неприличным и вызывало у него негодование.