Людовик немедленно разместил гарнизоны во вновь приобретённых городах и поручил управление ими крупнейшему из своих южных вассалов — Гастону, принцу де Фуа.
— Управлять городами по праву должны были вы, — сказал отцу юный Жан Леклерк. Госпожа Леклерк тоже так считала.
— От меня королю нужны пушки. Вполне достаточно того, что он сделал меня начальником арсенала. Не всё сразу. Фуа — знаменитая и славная фамилия юга, она обеспечит ему престиж.
— Но разве Леклерк — не славная фамилия? И разве мы не южане? Матушка принадлежит к роду Коменжей. Где же лежат земли Леклерков, отец?
Анри вздохнул и отвёл глаза от механического чертежа нового ядра, сдвинув на лоб недавно приобретённые венецианские очки. Он не мог сказать сыну, что не знает, как быстро дорос Жан до обескураживающих вопросов!
— Ступай упражняться в искусстве владения мечом, — строго сказал Анри.
Людовик запер опасную дверь, открывавшую проход через горы, и отныне единый сплошной монолит Пиренеев защищал южные провинции Франции на всём своём протяжении от Атлантики до Средиземного моря.
Теперь парламент начинал потихоньку роптать. Кое у кого из депутатов в Реймсе лишились ушей близкие друзья. Зачем, вопрошали депутаты, продолжать взимать непосильные налоги, когда блестящее продвижение на юг состоялось, и казна полнее, чем когда бы то ни было при покойном Карле? Людовик убеждал: «Руссильон и Сердань — ничто по сравнению с Соммой. Я верну Сомму!»
— Собирать эти налоги становится всё труднее, — жаловались они, — особенно в некоторых отдалённых провинциях.
— Если парламент не в состоянии добыть деньги, — взрывался он, — я сделаю это сам, а если тем самым я ущемлю ваши права, не вините меня потом.
В Дофине король восстановил парламент Гренобля, и счастливые представители его бывшего апанажа, в знак благодарности, немедленно обложили население такими податями, о каких парижские собратья не смели бы помыслить.
Теперь жители Дофине могли наконец снова управлять своими делами без вмешательства парижан, никогда не понимавших их местных особенностей.
Пример Дофине так воодушевил Людовика, что он решил вое становить ещё одну провинциальную ассамблею. Знати и парижскому парламенту пришлось молча снести и этот удар по их самолюбию — престиж их опять пострадал, но доходы с налогов воз росли, причём усилий на их сбор было затрачено гораздо меньше.
Обусловленные необходимостью, эти меры, впрочем, возымели побочный эффект, который король сразу же оценил как грозное оружие в борьбе с врагами, и, припомнив, что его изобрели много веков назад ещё римляне, он усмехнулся. Divide et impera — разделяй и властвуй; и, разделяя, он утверждал свою власть.
На юге он также претворил в жизнь одно из своих самых заветных мечтаний, о котором он некогда говорил Шарлотте. Людовик основал в Лионе шёлкопрядильную мануфактуру, набрав мастеров в Савойе. Поскольку ожидать, что герцог Людовико просто так, бескорыстно отдаст своих самых искусных работников, не приходилось, Людовик написал ему:
«У них не обязательно должно быть два глаза, если один оставшийся — достаточно зорок. Я не требую, чтобы у них было по две руки, если одна оставшаяся достаточно проворна. Что касается ног, то они вообще едва ли пригодятся. Но пусть это будут, по возможности, здоровые люди, не предрасположенные к обморокам и сонливости во время работы».
Недоумевая, зачем могли они понадобиться его чудаковатому зятю, герцог охотно отправил ему целый запряжённый мулами обоз калек оборванцев, собранных со всех шёлкопрядильных мануфактур Савойи, где они служили мишенями жестоких и злобных издевательств физически полноценных работников. Для короля, который дал им пристойное жильё в отдельном квартале и карал тех, кто осмеливался насмехаться над их увечьями, они готовы были трудиться в поте лица, изматывая себя до полусмерти. Физические недостатки никогда не вызывали у Людовика смеха, хотя все вокруг находили их весьма забавными. В этом, а также в своей жалости к собакам он чувствовал себя не в ладах с эпохой.
Подстёгиваемые необходимостью поиска средств для выкупа Соммы, мысли короля перескочили с производства шёлка на его использование, и он, неизменно столь равнодушный к одежде, с удивлением обнаружил, что размышляет о мельчайших тонкостях дамских нарядов. Почему, к примеру, одни дамы носят хеннин в целый ярд высотой, а другие — лишь в пол-ярда? Почему бы им всем не надевать одинаковые? Ведь тогда хеннины можно будет изготовлять в неограниченных количествах, на больших центральных мануфактурах — с такой работой справится кто угодно. По единому образцу. То же и с перчатками. Они не только подешевели бы настолько, что каждый смог бы их себе позволить, но можно было бы взимать налог с их производства. Это, вероятно, принесло бы казне миллионы. На тот момент изготовление любой одежды во Франции было настолько хаотично и рассредоточено, что никакого налога вообще нельзя было собрать — не пошлёшь же сборщика податей к каждой швее в королевстве.