— Не думаю, что это начинание увенчается успехом, — улыбалась Шарлотта.
— Это явится благом для бедноты.
— Дорогой Людовик, как мало вы знаете женщин. Если любая жёнушка самого ничтожного буржуа сможет купить себе хеннин, ни одна дама больше не пожелает его носить.
— Это очень немилосердно в вас, женщинах, Шарлотта.
— Мне неприятно даже, когда у кого-нибудь из моих фрейлин оказывается платье, похожее на моё, а вы ведь знаете, как они всегда стараются подражать мне.
— Вот-вот, это я и имею в виду! Ты могла бы основать новый стиль, все женщины станут строго следовать ему, казна приобретёт новый и мощный источник дохода, все будут счастливы и довольны.
Шарлотта рассмеялась:
— Ах, мой деловой, деловой король! Ни одна женщина во Франции не будет счастлива, и я — в первую очередь.
— Что ж, в таком случае забудем об этом.
И всё же он попробовал однажды втайне, в одном из гасконских городов, конфискованных у графа Жана д’Арманьяка. То было одно из самых странных мест на земле, уникальное даже во владениях д’Арманьяка — здесь могло произойти всё что угодно.
В этом городе имелась значительная колония людей, от рождения умственно отсталых. Они жили отдельно от нормальных горожан, и те страшились и избегали даже прикосновения к ним. Хотя ни у одного из сих страшно обиженных Господом существ не было обуви, закон запрещал им ходить босиком, поэтому они либо держались тёмных и отдалённых закоулков, либо обматывали ноги тряпьём. Они были лишены всех общественных и гражданских прав. Учиться ремеслу им тоже не дозволялось, и большинство из них нанимались дровосеками в окрестные леса. Условия, в которых они жили, напоминали условия прокажённых, а они прокажёнными не были, так как у прокажённых головы бывают нормального размера, у этих же головки были маленькие, заметно деформированные. Никто не ведал, откуда они пришли и к какому народу принадлежат. Светловолосые, голубоглазые, они официально именовались каготами. Здесь, конечно же, рассудил Людовик, его идея одинакового платья для всех привьётся, к тому же опыт можно поставить без лишней огласки.
Однако даже простодушные каготки оказались в достаточной мере женщинами, чтобы не желать одеваться одинаково. Опыт провалился. Людовик признал свою затею неисполнимой, отказался от неё и убедился, что слабый пол неисправим, о чём, впрочем, давно подозревал.
В делах международных, где приходилось иметь дело с муж чинами, он преуспел больше. Он обратился к проблемам Савойи, по собственному опыту зная, что герцог Людовико не способен к решительным и энергичным действиям. Со стороны итальянской границы Савойя была почти беззащитна, — между нею и миланским герцогством не протекали широкие реки и не высились широкие горы, которые могли бы послужить надёжной естественной преградой. Существовало лишь два способа защиты — заключить союз или положиться на силу оружия. Открытый всегда непредсказуем и чреват неожиданностями, и Людовик предпочитал ему манёвры тайной дипломатии, о которых никто и не догадывался, пока они не приводили к успеху. Союзом, который устроил король, он обеспечил безопасность и мир не только своему тестю в Савойе, но тем самым и Франции.
Французское королевство издавна притязало на Геную. В настоящий момент Людовик ничем не мог эти притязания подкрепить, да и не особенно желал присоединить маленькую отдалённую республику к своим владениям. Однако Генуя находилась вблизи от Милана, и герцог очень хотел её заполучить. Людовик отказался от всяких видов на Геную в обмен на согласие герцога женить своего сына и наследника на одной из своячениц короля — Боне Савойской. Герцог Людовико счастлив был сбыть с рук ещё одну дочь, миланский принц охотно взял её в жёны. Таким образом Людовик на двойной засов запер ворота, ведущие в те долины, что так неудачно растянулись через Альпы прямо к Дофине, которое теперь тоже являлось частью Франции. Он отказался лишь от бесполезных и ненужных ему прав и не истратил ни единого су, не сделал ни одного выстрела, не потерял ни одного человека и вовлёк во всё дело одну-единственную женщину, которая осталась этим вполне довольна.