Явственно подрагивая бровью, Комин добавил последнюю фразу и лукаво взглянул на Людовика.
Герцог Беррийский, казалось, был несколько озадачен и инстинктивно обернулся к старшему брату за разъяснением.
— Он хочет сказать, — пришёл ему на помощь Людовик, — что я могу дать вам больше, чем он. Даже теперь.
— И вы дадите мне что-нибудь?
— Мой милый Карл! Какой же брат поскупится на награду для брата?!
— Хорошо, — сказал герцог просто, — раз так, хорошо.
Людовик подарил брату Нормандию, назвав его в своей речи бесстрашным воином и напомнив ему о другом нормандском герцоге — покорителе Англии: «Кто знает, какие будущие подвиги уготованы вам судьбой!»
Филиппу де Комину это тоже было бы интересно знать. Карл, герцог Беррийский, а теперь и Нормандский, остался вполне доволен. Бургундский герцог Карл тоже был доволен, по крайней мере на этот момент.
Теперь Людовику предстояло умиротворить остальных принцев крови, создавших для борьбы с ним Лигу общественного блага. Уяснив, что от бургундцев никакой благодарности за труды ждать не приходится, один за другим они последовали примеру герцога Беррийского и приблизились к королю с протянутыми ладонями, словно толпа попрошаек, с той только разницей, что благо родная кровь и общие интересы делали их весьма внушительной силой. И монарх удовлетворял алчность каждого — одному пожаловал провинцию, другому — графство; титулы, деньги, привилегии рекой текли в руки даже самых явных изменников — Немура, Алансона, Сен-Поля, Шатонефа, Невшателя. И всем им он улыбался, улыбался, улыбался, улыбался. Умудрённые опытом парижане в насмешку окрестили этот договор Жалким миром. Однако Людовик не забыл о них — налоги на соль и на вино были отменены. Горожане восторженно приветствовали своего короля.
— Ну вот, — мрачно делился Людовик со своим цирюльником, — этому, по крайней мере, не приходилось улыбаться, — все счастливы и довольны. Язвы на лице Франции начинают покрываться струпьями. Что вы на это скажете, доктор? А?
Оливье Лемальве издал глубокий вздох:
— Если бы только ваше величество были столь же терпеливы к псам, которые любят вас, сколь и к тем, которые вас ненавидят.
— Отвечай мне прямо.
— Обычно, когда появляются струпья, это значит, что рана скоро заживёт.
— Это только внешний признак. Я знаю по себе. А как а действительности заживают раны?
— Мои медицинские воззрения не совпадают со взглядами большинства лекарей. Мне нередко случалось пользовать раненых, особенно раненных в спину, и, по моим наблюдениям, рана зарастает очень медленно, сначала изнутри. Я сам видел это, хотя более учёные доктора утверждают обратное.
— Именно так я буду залечивать раны Франции. Мои воззрения тоже неортодоксальны. Ты должен мне помочь.
— Конфиденциальное поручение? О, если бы только вы позволили мне послужить вашему величеству! Ничто, даже королевская кровь не устоит против моего белого порошка.
Король презрительно фыркнул:
— Я думал скорее о твоих друзьях во Фландрии и о том, как несколько тысяч экю, если потратить их с пользой, — я ведь и в настоящем положении отнюдь не нищий! — могли бы развязать языки тем, кто не прочь освободиться от герцога Карла.
— Сир, за тысячу экю оборванный сброд, среди которого я рос, продаст и родную мать!
— Чёрт с ними, с их несчастными матерями! Мне нужно, чтобы они подняли вой о непосильных налогах Карла, чтобы они роптали на его мотовство и сумасбродство, жаловались, что им приходится жить в отвратительных грязных каморках... Я хочу, чтобы они сеяли волнения на улицах, били окна, поджигали...
— Всё это несложно будет устроить, — ответил Оливье, — поскольку они и так уже достаточно раздражены. Им бы только раздобыть немного денег на вино, которое предаст им смелости. Они должны почувствовать себя большими, сильными, непокорными — для этого необходимо вино. У меня есть друзья и во Франции, так что если бы ваше величество пожелали применить те же методы лечения во владениях кое-кого из знатных сеньоров, недавно замирившихся с вашим величеством...