— Прощён? Чёрт возьми, да ты — просто сокровище. Лекарь, который может поставить такой диагноз, притом что больной упорно, настойчиво, последовательно скрывает симптомы болезни! Оливье, я не могу осуждать тебя. Как ты мог это подумать?
У меня не было приступов уже много лет. Шрам на голове? Но ведь это — только шрам.
— Да, ваше величество.
— Когда-нибудь, — сказал Людовик угрюмо, хотя теперь увидев, что не одинок в своей нерешительности и слабости, он почувствовал большое облегчение, — когда-нибудь профессиям цирюльников и врачей суждено будет разделиться. Хоть слишком многое совпадает в их обязанностях, сейчас никто из них не несёт никакой ответственности.
— Возможно, когда-нибудь это и случится, ваше величество, но мне трудно представить себе лекаря, который бы не получал дополнительного дохода от выдёргивания зубов и стрижки волос.
— Это так, — проговорил Людовик. — Ты знаешь, Оливье, ты мог бы отравить меня своими секретными зельями.
— Мог бы сто раз. Но не сделал этого.
— Кажется, на меня наваливается сон, — сказал король, зевая. — Оливье, подлец, не дал ли ты мне какого-нибудь снотворного?
— Нет, я клянусь!
— Ладно, я верю тебе, к тому же припоминаю, что ничего не пил. Ах как же хорошо, как приятно чувствовать себя спокойно.
Улыбаясь, цирюльник наблюдал, как тот засыпает, а затем тихо вышел из комнаты. Но перед тем как уйти, он наклонился и осторожно вынул из-под кровати небольшую грелку. Она была раскалена и распространяла вокруг себя тепло и не имеющие запаха снотворные вещества. Он крепко сжал ручку грелки. Такой можно и убить. А можно помочь заснуть любимому господину, тяжело трудившемуся весь долгий день.
Глава 41
Следующие полтора года оказались для Людовика определённо удачными. Внешне это было время «жалкого мира», и европейские монархи, как зачастую случалось в прошлом, считали французского короля как бы несуществующим. Он ничего не решает, говорили они. Но на самом деле тайное сражение умов продолжалось и было не менее ожесточённым, чем битва при Монтлери. Людовик любил такие сражения, потому что всегда выходил в них победителем.
Понять, что такое порядок, означает одновременно понять и как разрушить его. Король, столько сделавший в своей жизни для того, чтобы навести порядок во Франции, прекрасно знал, как посеять хаос в Бургундии. Теперь он показал себя мастером разрушения порядка.
Не просто так он заложил королевские драгоценности. Они были спрятаны в особой повозке, следовавшей за весьма внушительным отрядом солдат по направлению к Савойе, и затем должны были сопровождать королеву с принцессой обратно во Францию. Но королевская семья обратно вернулась не сразу, поскольку, прибыв в Шамбери, сьер Жан вскрыл запечатанные предписания и, узнав, что именно содержится в повозке, направился с бесценным грузом в Геную.
Банк Сен-Джорджио, в обмен на драгоценности, выдал ему всего лишь клочок бумаги для представления королю. Рыцарское образование сьера Жана не включало изучения финансовых тонкостей и искусства составлять расписки.
Он готов был вызвать управляющего банком на поединок: клочок бумаги в обмен на целый бушель бесценных украшений! За кого принимают его они? Но почтенный итальянец несколько часов втолковывал ему, что банк Сен-Джорджио выдаёт подобные бумаги с 1148 года и что за триста лет не было случая, чтобы он не выполнил своих обязательств. «Это — всё равно что дать священный обет и оставаться верным ему, сьер Жан...»
— Ну, это я ещё понимаю. Что же вы сразу так и не сказали?
— Молодым господам бывает трудно объяснить все сложности коммерческих операций, — улыбнулся управляющий. — Но король всё поймёт.
— Я буду охранять это как зеницу ока, — сказал сьер Жан, глядя на бумажку с новым уважением.
— В этом нет необходимости. Никому, кроме короля, денег по ней не выдадут. Для других она никакой ценности не представляет.
— Чудеса! — сказал Жан.
— Да, это чудо, молодой человек, — чудо кредита.
Жан желал, чтобы его миссия состояла в охране королевы. Он чувствовал, что это дело рыцарское. В мягком воздухе Италии витала некая утончённость, а Жану был близок простой, бодрящий климат Франции. В этом, хотя он и был человеком короля, Жан сходился со старомодными мятежными аристократами, и здесь давала себя знать его благородная кровь. Он недоумевал, почему король выбрал именно его для поездки в Италию; скорее он бы принял приглашение стать конюшим у принца де Фуа, который чем-то необъяснимо привлекал его, именно поэтому, увидев, что принц попал в затруднительное положение на поле боя у Монтлери, Жан решил нарушить все условности...