— Вы также возмутительно выражаетесь, как и он. Людовик, может быть, мне не стоит вам говорить того, что я собиралась сказать?
— Всё же скажи!
— Вы всё равно узнаете, — она улыбнулась. — Все узнают!
— Шарлотта, дорогая, расскажи мне, что именно все узнают?
— Ничего особенного. А у этого Уорика, кем бы он ни был, порочный ум.
— О, британцы совершенно невоспитанны, особенно — знатные англичане. Но этот Уорик очень мне нужен. Немного французского золота — нет, очень много на самом деле, но оно у меня есть, — Карл думает, что оно достанется ему, но ему его не видать — так вот, моё французское золото перелетает через Ла-Манш и — готово дело! Король Генрих сносит британскую корону вместе с короной короля Эдуарда. Ты вторглась в мой кабинет, дорогая, теперь тебе придётся взвалить на себя этот важный государственный секрет и хранить в тайне... Что ещё заставляет тебя краснеть и отворачиваться?
Она положила голову ему на плечо.
— Не знаю, вы так спешите, может быть — ещё одни секрет, наполовину мой, наполовину ваш.
— О, благослови тебя Бог, о, Шарлотта, моя дорогая жена, дорогая королева!
— Я ещё не совсем уверена в этом.
— Нет, это должна быть правда. Бог услышал мои молитвы.
— Мои тоже, Людовик!
Узнав о том, что королева, вероятно, снова в положении, Людовик распустил хвост как павлин, и насмешки со стороны парижских горожан стали для него непереносимы. Чёрт возьми, он не тот человек, над которым можно подшучивать. Вскоре с амвонов всех городских церквей, с балюстрады парижской ратуши, со всех людных площадей был оглашён герольдами торжественней манифест. Оглашение его было обставлено с той же помпой, с какой до сведения горожан доводятся сведения величайшей государственной важности. Король не собирается никого вздёргивать на дыбе или вешать, но решительно предупреждает, что более не потерпит никаких упоминаний о Перонне.
Большая часть манифеста была посвящена тому, что отныне строго запрещается уличное пение, писание на стенах, порча общественного имущества, выставление принижающих достоинство короля плакатов и тому подобное, что впредь строго будет караться тюремным заключением. Конечно же, этого давно уже ждали, люди не понимали, почему он не сделал этого сразу по возвращении, а то игра стала терять интерес — как травля медведя, когда медведь уже перестаёт огрызаться на собак.
Но в остальном король Людовик был всего лишь справедлив, — никто из парижан не терял права на развлечения, кроме владельцев птиц. Этим предписывалось либо задушить своих птичек, либо переучить их, что было практически невозможно. Говорящие птицы бестактны и говорят не то что нужно.
В Париже многие держали птиц в клетках и обучали их говорить — невинное и недорогое увлечение. Но теперь и оно стало опасным. Поскольку «Перонн» — слово, которое птицам легко давалось и его усвоило множество из них...
С этого дня высочайшим манифестом вменяется судейским приставам Парижа, как гласил указ, предъявить королю всех скворцов, сорок, попугаев, воронов и соек, и вышеозначенные приставы должны переписать указанных птиц, а также имена и адреса их хозяев. И да будет известно, что все слова, которым обучены указанные птицы и которые они будут произносить, будут записаны.
Множество незадачливых птиц оказались, таким образом, в бессловесных пирогах, некоторые птицы прошли проверку и, доказав свою невиновность, благополучно вернулись к своим владельцам. Говорить «Перонн» теперь стало небезопасно, даже для птиц.
Узнав об этом казусе, высокоучёный Филипп де Комин назвал его орнитологической инквизицией, противопоставив методы короля Людовика жестоким действиям своего господина, герцога Карла. Проницательный бургундец также подметил, что король чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы в конце лета написать герцогу письмо с выражением сожаления по поводу того, что неотложные дела удерживают его в Париже и делают запланированный визит неосуществимым.
Де Комин обладал политическим чутьём. Вскоре же всё прояснилось. Из Англии пришла весть о том, что король Эдуард низложен, и корона снова перешла к королю Генриху, дружественному Франции. Паук каким-то непостижимым образом перекинул свою паутину через Ла-Манш и повлиял на ход английской гражданской войны. Теперь он был способен на нечто большее, чем устраивать восстания в бургундских городах. Герцог Карл потерял обоих союзников и лишился способности угрожать Людовику английским вторжением. Это было многозначительным предзнаменованием, даже если оно продлится недолго, и означало оно то, что фортуна повернулась к Франции. Де Комин был менее суеверный, чем многие, но даже он не мог не вспомнить, что римляне предсказывали судьбу по птичьему полёту. Письма из бургундской канцелярии стали гораздо более сердечными и тёплыми, чем того требовало нынешнее, быть может, временное, ослабление герцога Карла.