— Да, положение у вас нелёгкое, — произнёс он.
— Вы же понимаете, что юноше грозит опасность. Жан найдёт способ уничтожить его.
Герцог-архиепископ фыркнул. Бернар д’Арманьяк, должно быть, слишком наивен, или же любовь совершенно его ослепила.
— О Боже праведный! Я бы и сам уничтожил его! Думаю даже, что я должен сделать это. Вам надо было оставить его на юге, и тогда не было бы никаких проблем. К счастью, граф Жан сегодня занят с этой распутной кормилицей, от которой отказался наследник. Вы говорите, что Анри интересуется машинами и механизмами? Отлично! Я знаю одного пушечных дел мастера, он сможет направить этот интерес в нужное русло, на пользу и ему самому, и Франции.
Бернар уже больше не рассчитывал на то, что юноша сможет достичь чего-нибудь при дворе, поскольку придворная карьера Анри, даже при скромном графе де Коменж, будет таить опасность для самого юноши и позор для Арманьяков. Бернара интересовало только одно:
— А мой юный родственник будет в безопасности?
— Безвестные люди всегда в безопасности.
Это было не так, и герцог-архиепископ прекрасно это знал. Девяносто тысяч безвестных бургундцев оказались в опасности, когда море прорвало плотины. Но именно этих слов и ждал от него Бернар д’Арманьяк, а благополучие Франции требовало, чтобы Анри до конца своей жизни пребывал в безвестности.
Глава 9
Герцог-архиепископ поставил своей целью дело, которое должно стать главным в его долгой и незапятнанной ничем карьере — он решил женить Людовика, наследника французской короны, на союзнике Франции и враге Англии. Однако в течение первых двух лет жизни наследника никакой подходящей принцессы он не видел.
Затем у Якова Стюарта, короля Шотландии, родилась дочь Маргарита. Герцог-архиепископ сразу решил, что вот она-то и станет супругой Людовика, когда он взойдёт на престол. Что касается самих Людовика и Маргариты, то, естественно, они ничего по этому поводу сказать не могли. Было бы странным, чтобы жених, который был ещё подростком, мог бы рассуждать столь же здраво, как и умудрённый годами государственный муж. А что касается Маргариты, то её мнения как принцессы вообще никто не спрашивал. При дворе в Эдинбурге понимали, что союз этот чрезвычайно им выгоден. Что же ещё должна была знать принцесса?
Она была очень чувствительным ребёнком, полная радужных романтических идей, хотя частенько дулась и молчала, если что-то ей не нравилось, многие считали, что эту черту она унаследовала от отца, которому частенько приходилось появляться на людях и для которого эти публичные церемонии всегда являлись тяжёлым испытанием. Огромное бесформенное лиловое родимое пятно закрывало почти половину его лица. И если возникала такая возможность, он предпочитал сидеть один в своих покоях и ночь напролёт писать стихи.
Брак, хотя и необыкновенно выгодный, было не так-то просто устроить. Герцог-архиепископ в течение восьми лет пытался уладить этот вопрос, но безрезультатно. За последние десятилетия бесконечной войны, которую народ уже окрестил Столетней войной, неудачи так и преследовали Францию. Осторожный шотландский король не хотел отдавать принцессу неизвестно куда. Англичане стояли у ворот Парижа, затем ворвались в древнюю столицу, захватили и её, и близлежащие территории, а затем стали двигаться всё дальше и дальше на юг, так что под угрозой оказались и южные провинции. Казалось, этот вал уже ничто не сможет остановить. Франция была обречена.
Но это была лишь волна прилива, которая стала постепенно отступать. Так бывает, когда один из участников поединка делает сильный выпад и буквально подавляет своего противника, сам уже чувствуя, как начинают сдавать силы, как ноет сердце. Пока ещё никто ни с той, ни с другой стороны не подозревал о слабости Англии, бывшей в то время на самой вершине своих успехов, кроме одного английского поэта, который достаточно точно, хотя и с опозданием в сто лет определил эту болезнь: «Не предательство, но жажда рабов и наживы! Даже солдаты шепчутся о распрях». И действительно, Англия уже стала жертвой внутренних раздоров и междоусобиц, вылившихся в войну Белой и алой розы, и поэтому поэт с горечью продолжает: «Срезаны лилии в ваших руках. Срезана половина английского герба». И когда прилив начался снова, то было похоже, что на сей раз на гребне оказалась Франция.