— Это ты обещал, а я — нет. — И ему было безразлично, один желчный пузырь у человека или дюжина. Он был слишком занят, даже чтобы тревожиться о своём здоровье.
Внезапно лекарь заболел, впервые с тех пор, как король знал его. Он приготовил новое лекарство для короля. Если хорьковая желчь полезна для больного, не естественно ли предположить, что свежая человеческая желчь будет ещё полезнее? Множество медицинских методов основывалось на таких, аналогиях — к примеру, открытие лечебных свойств экстракта, извлечённого из мумий, которые никогда не разлагаются, для предотвращения дряхлости. Но чтобы не отравить новым лекарством своего господина, Оливье сам его первый испробовал. Оно не подействовало, а лишь вызвало спазмы и рвоту, и он его уничтожил.
Он использовал свою болезнь как предлог для осуществления новой опасной затеи: он сказал, что хочет на пару недель удалиться от двора.
— Я не могу отпустить тебя, — сказал король, — хотя сейчас я и здоров.
— Зато я болен, ваше величество.
— Франция тоже. Оставайся.
— Я подумал, что небольшое путешествие на юг восстановит мои силы. Там есть много лечебных трав, которые нельзя достать в Париже, поскольку граница с Гиенью закрыта.
Король озадаченно посмотрел на него:
— Куда ты собираешься направиться?
— В Гиень, ваше величество.
— В Бордо?
— Может быть.
— Ты с твоей бородой и в элегантном платье довольно хорошо известен, Оливье ле Дэм, — предостерёг его король.
— Никто не узнает ещё одного кривобокого нищего, без бороды, одетого в лохмотья и, — он отвёл глаза, — с подбородком, который не захочется близко рассматривать.
Король сказал, горько вздохнув, подбирая слова:
— Твоё здоровье имеет большое значение для меня и для Франции. По размышлении я решил, что не имею права удерживать тебя.
— Спасибо, ваше величество, — взволнованно зашептал парикмахер. — Я хочу...
— Держи свои замыслы при себе. Но прими мои искренние пожелания успеха твоей миссии, которая, видит Бог, состоит в сборе трав.
— И я их привезу, чтобы доказать, что так оно и есть, клянусь всеми святыми.
Людовик отстегнул кошелёк от пояса.
— Держи, это ускорит твои передвижения.
Оливье взял мешочек без колебаний.
— Несомненно, мне придётся нанять помощников, чтобы собирать травы.
— Я не желаю знать подробности. Я очень занят.
Он не услышал ничего дурного и ничего дурного не сказал. Даже перед Страшным судом, если бы какой-нибудь педантичный ангел обвинил его, он мог сказать:
— Докажи! Я следую букве закона! Докажи, где, когда, словом ли, делом ли, замышлял я каиново преступление? Всё свершилось без моего участия, я ничего не знал!
Пока Оливье отсутствовал, угроза войны приблизилась вплотную. Гонцы Людовика не могли добраться до его брата в Бордо.
Письма из Бургундии перестали приходить. В Англии победивший Эдуард устраивал празднования в честь своей победы — он невероятно любил поесть — в городах, которые поддерживали его, и творил кровавое правосудие над жителями тех городов, которые ему противостояли. Уже было казнено шестнадцать знатнейших людей, и он обратил свой взор на менее знатных.
«И это его-то гербом была белая роза! — подумал Людовик. — Какой же кроваво-красной стала она теперь». Людовик принципиально не любил обжор, инстинктивно ненавидел всех англичан, но всё же признавал, что Эдуард умел навести порядок в хаосе гражданской войны.
Долгое отсутствие Оливье пугало короля. Сначала он говорил себе, что ему недостаёт его расторопной и нежной бритвы и бдительности сторожевой собаки, с которой Оливье стоял на страже его здоровья. Однажды, например, ему показалось, что он простудился. Он просил чашку из сурьмы, решив лечиться тайком, и налил в неё глоток вина. Но голова его была слишком занята другими делами, и вино оказалось не тем, что надо, или стояло слишком долго. Вино горчило — должно быть, у яда такой же привкус, — и на следующий же день у него случилось тяжёлое расстройство желудка. Но потом он понял, что на самом-то деле боится того, что Оливье узнали и поймали. Он не был уверен, что Оливье выдержит пытки. Его трясло при мысли, что тот мог рассказать палачу.
Однажды ночью он услышал знакомое царапанье в тайную дверь своих личных апартаментов. Одетый в лохмотья, снова заросший щетиной, Оливье вошёл в комнату. Он положил замызганную тряпичную котомку, слегка пахнущую обычной мятой, на письменный стол королю.
— Травы, которые я обещал вашему величеству. Благодаря вашей доброте я опять в добром здравии.
Как и брат короля, насколько было известно его величеству. Он снова и снова запрашивал у своих лучших агентов о герцоге Карле Гиеньском. Новости были отрывочными, и точно узнать что бы то ни было представлялось весьма сложным, но ничего необычного не сообщалось.