И это было правдой, отчасти во всяком случае, ибо у Людовика всегда было больше времени, чем у других людей, чей сон не отнимала бессонница. У него оставалась, например, уйма времени, чтобы субсидировать швейцарских врагов герцога Карла, что Людовик делал с большим размахом. Конечно, это было дорого, но всё же обходилось дешевле, чем война. В год, когда Карл повесил французских добровольцев, король предоставил Оливье ле Дэму ещё одного преступника для его исторических опытов. С тех пор, когда Оливье анатомировал садовника, он не переставал просить короля разрешить ему повторить эксперимент.
— Сначала мне надо посоветоваться с моим знатоком церковных догм, — отвечал король. — Я знаю, где искать его, я уверен, что его высокопреосвященство ещё не поменял своей резиденции. — Кардинал Балю был пленником Шатле уже шесть лет.
Один преступник, осуждённый за убийство столь жестокое, что капеллан считал его одержимым дьяволом, ожидал казни в железной клетке и каждый день умолял повесить его. Напившись, он с диким рёвом сбил с ног странную, но безвредную старуху с улицы, отрубил ей голову и выкинул в окно. Размахивая мясницким тесаком, орудием своего труда, он вопил, что она — ведьма и вселила демонов ему в пах.
Оливье обследовал его, расспросил соседей и узнал горькую историю год за годом спивавшегося человека. Укрывшись в тёмном углу подземелья, он слышал душераздирающие крики несчастного, которого обуревала похоть.
— Это, несомненно, камень в почках, ваше величество! — восклицал Оливье воодушевлённо. — Я могу его вырезать за минуту. Позвольте мне попробовать! Всё совпадает. Ведь он же пил, чтобы утолить боль!
Из Шатле кардинал Балю с готовностью послал своё разрешение на операцию. Его даже не пришлось обманывать пустым обещанием свободы. Он смирился с пожизненным заключением. С точки зрения церкви, сказал он, нет ни малейших возражений против операции.
Оливье вздохнул:
— Я никогда не пойму! Резать нечувствительное мёртвое тело — грех, но не грех резать живое!
— Когда получаешь то, чего хочешь, не спрашиваешь почему. Забудь об этом. Но ты не будешь оперировать этого человека, Оливье, — сказал король.
— Почему? — Оливье спросил голосом дофина, которому не дали ещё одну конфету.
Король вздохнул.
— Я прощу человека, если он выживет. Очень возможно, что пьянство и боль от камня довели его до сумасшествия, и он станет добропорядочным гражданином после операции, но ты не станешь делать её. Люди скажут, что я выдумал новую пытку, и дьявол Оливье ле Дэм осуществил её. Нет, какие-нибудь известные мне профессора из университета сделают её.
— Но. ваше величество, у меня есть свой способ очищения и зашивания ран. Они могут убить его.
— Если они его убьют, никто не сможет обвинить тебя. Или меня.
Человек прожил почти месяц, не страдая от болей, благословляя короля и Парижский университет, хирурги которого с искусством, которое удовлетворило даже Оливье, вырезали у него жемчужно-белый камень двух дюймов длиной. Его сохранили и демонстрировали в прозрачной склянке на лекциях. Это была историческая операция. К несчастью, больной скончался от заражения крови — обычного осложнения, которое объясняли в те времена как следствие нарушения баланса телесных жидкостей, никак не связанного с операцией.
— Ты недоволен, Оливье? Ты действительно оказался прав — это действительно был камень, и человек выжил, а умер потом совсем от другого.
— Если бы они позволили мне зашить рану! Я мог бы спасти его!
— Они разве не зашили её?
Лекарь беспомощно пожал плечами:
— Зашили... Нитками паутины.
Король нахмурился. Нитки паутины всегда использовались в подобных случаях. Но это могло оказаться скрытой насмешкой в адрес «короля-паука».
— Возможно, тут и нет связи, — сказал он низким голосом.
Оливье же думал только об эксперименте.
— Возможно и нет, ваше величество, но я не могу считать успешной операцию, если она кончается смертью.
— Всё ею кончается, — заметил король.
Его близким — а их становилось всё меньше с каждым годом, казалось, что приступы меланхолии случались с королём чаще, чем в прежние времена. Их едва ли можно было связать с неудачами в управлении государством, ибо таковых просто не было. Успех сопутствовал ему во всём. Франция была объединена, знатные феодалы — успокоились немного, униженные горожане немного воспряли, противоречия сглаживались, как он мечтал в юности, когда умирал от страха высоты, страха, который порой подкрадывался к нему и теперь, когда волосы его поредели и начали седеть. Государственные дела шли вполне удовлетворительно, его заклятый враг сокрушён и ослаблен из-за собственной жестокости и выдающейся способности наживать себе врагов. Бургундия чересчур занята своей защитой, чтобы снова начать угрожать Франции. Королева видела причину меланхолии в том, что он жил в неподходящем месте.