— Вспотел! — прошептала королева. — Моя дорогая, какое ужасное слово.
— Но ведь мужчины потеют, — ответила она. — Уж такими их создал Господь.
— Однако он сделал так, чтобы женщина этого не замечала или же просто отёрла его, ничего не говоря.
Переменчивый нрав толкнул Маргариту к другой крайности. Она разорвала стихотворение и выбросила обрывки в окно со слезами на глазах:
— Я — мерзкая, мерзкая, мерзкая!
Королева ласково обняла её.
— Ты очень милая. И самое прекрасное в тебе — это твоё сердце, в котором есть любовь и понимание того, в чём состоит долг королевы, который в шестнадцать миллионов раз тяжелее обязанностей любой обыкновенной женщины. Это население Франции. Это огромное количество твоих подданных, которые смотрят на тебя и любят тебя и ожидают от тебя, что ты будешь действовать во всём не как обычная женщина, а как королева.
— Я никогда не буду королевой.
— Чепуха. Король Карл не вечен. И я, к счастью, тоже.
Когда она в очередной раз пребывала в этом угрюмом настроении, когда жизнь ей казалась пустой и никчёмной, окружая её какой-то стеной и отделяя от всего остального мира, де Брезе подарил ей зеркало. Она в жизни не видела ничего подобного. До тех пор она, как и все знатные дамы, пользовалась красивым, но очень маленьким ручным зеркальцем из полированного металла, которое приходилось каждый день чистить. Подарок же де Брезе представлял собой лист безукоризненной чистоты венецианского стекла. Оно казалось прозрачным, как сам воздух, она робко дотронулась до него, настолько живым было отражение. Она боялась даже, что, дотронувшись до зеркала, она почувствует тепло человеческой плоти.
— Ой, — засмеялась она, как ребёнок, — я думала, мой палец пройдёт внутрь, как в воду! — Но вдруг она вспыхнула. — Но ведь я отражаюсь здесь вся — с ног до головы.
— Но именно такой и видят вас мужчины, — сказал де Брезе. — Было бы неразумно очаровательной женщине прятать от себя то, что видят и чем восхищаются другие.
— Оно такое прекрасное, господин де Брезе.
— Оно прекрасно, когда в нём отражается прекрасное, принцесса. — Тут он оставил её, предоставляя зеркалу творить своё волшебство. Она должна быть не похожа на других женщин, если это удивительное изобретение венецианцев не вызвало у неё ни малейшего тщеславия. Уходя, он как бы между прочим заметил:
— Сегодня днём я хочу пойти в литейную мастерскую, где льют пушки. Вашему высочеству, возможно, будет интересно увидеть, как делаются пушки.
Оставшись одна, она стала рассматривать себя в зеркале. У супруги дофина было две фрейлины, которых, по странному стечению обстоятельств, звали так же — одна была Маргарита де Салиньяк, а другая — Маргарита де Акевиль. Она часто восхищалась волосами Маргариты де Акевиль, не слушая ответного комплимента о том, что волосы Маргариты Шотландской ещё лучше. Она даже выразила свои мысли в шутливом стишке:
Мадемуазель де Салиньяк, умевшая прекрасно одеваться, тоже захотела какой-нибудь стишок. Маргарита засмеялась:
— Ваше очарование, друг мой, более сокровенного свойства. Я просто не знаю, как отдать вам должное и выразить своё восхищение достаточно утончённо.
Она написала:
— Боже, неужели это так заметно! — возмутилась Маргарита де Салиньяк, притворяясь возмущённой. — Но уж если бы вы были мужчиной, моя госпожа, то моя дверь всегда бы была открыта для вас.
Чистое венецианское зеркало подтверждало справедливость комплимента. У неё были такие роскошные чёрные волосы, как у мадемуазель де Акевиль, однако они смотрелись лучше, поскольку у неё были синие глаза, а у той — обычные карие. Что же касается фигуры мадемуазель де Салиньяк, о которой так много говорили, то зеркало поведало ей, что её собственная ничуть не хуже — только платье более строгого покроя, не столь откровенное. Маргарита всегда одевалась скромно, также как и королева.