— Никакого экю ты от меня не получишь, господин часовой. Возможно, если ты меня быстро доставишь к дофину, я забуду, что за экю ты был готов забыть о своём долге.
— Это я по доброте душевной, господин. — Часовой быстрой походкой направился в сторону шатра дофина, находящегося на поляне, и хотя он был несколько больше остальных, но выглядел совсем как другие, только вокруг него уже были расставлены охранники с затемнёнными фонарями. — Через стены шатра солдаты слышали, как он с гневом произносил ваше имя. Он говорил с трудом, и солдаты думали, что он пьян. Сегодня чуть не произошло несчастье. — Часовой торопливо рассказал о происшествии с англичанином, о том, как того держали привязанным к дулу пушки. — Всё шло отлично, пока он не сказал на трещину. Возможно, вы завтра тоже сможете её увидеть в такой же ситуации. Только не говорите, что я вас не предупредил.
— Я благодарен тебе. Но поверь мне, я приехал сюда именно из-за этой трещины.
— Надеюсь, дофин вам поверит. Он подозревает всех.
У него есть основания, невесело подумал Анри.
— Вы всё ещё настаиваете, чтобы я разбудил дофина? С братом Жаном вам будет приятней разговаривать, и к тому же он не пьян.
— Это не тот брат Жан Майори, который когда-то был аптекарем в Оше?
— Я не знаю, откуда он, но, насколько я знаю, он всегда был духовником и лекарем монсеньора, однако он говорит, как говорят в Арманьяке, и фамилия у него Майори, это точно. Не сомневаюсь, это он и есть.
— Я знал его ещё мальчиком! Отведи меня к нему.
— Разве я не заслужил монету за свой совет? Жалование у солдата крохотное, и нам строго-настрого запрещено брать что-либо у крестьян, даже удовольствие, которое нам предоставляли бы даже с охотой.
Анри засмеялся:
— Дофин держит вас в строгой дисциплине, а? Вот твой экю — за то, что ты свёл меня с братом Жаном, моим старым другом. Прошло так много лет.
R шатре, расположенном рядом с шатром дофина, брат Жан сердечно и без всяких подозрений приветствовал Анри, его мысли и настроение были гораздо более спокойные и миролюбивые, чем у принца.
— Как обрадуется его высочество, когда тебя увидит! Он решил, что весь мир настроен против него — ты, Жан Бюро, де Врезе и даже его собственный отец — все сговорились, чтобы придумать план, как его уничтожить. Ничто не докажет ему, насколько он заблуждается, больше, чем твой приезд. Расскажи мне о себе, Анри. Нам никто не помешает. Я дал принцу микстуру, которая успокоит его нервы. Сначала он стал очень разговорчивым, но это очень хорошо, таким образом люди избавляются от глупых и навязчивых идей. А теперь он спит, как младенец. Насколько мне известно, ты многого достиг. Ведь ты женился? А дети у тебя есть? Я молю Всевышнего, чтобы Он дал мне возможность увидеть потомство моих найдёнышей, а когда я покину свою земную обитель, их будет уже целая толпа. Когда я увижу мужественных мужчин и добрых женщин дома Леклерка, я скажу: «Это потомство парнишки, которому не обязательно было рождаться знатным. Он так хорошо выучил уроки брата Жана, что все зовут его Леклерком Образованным!» А почему у тебя такой печальный вид, Анри?
— Боюсь, что вы даже не догадываетесь, насколько оправданны подозрения дофина. Что касается меня, то я не жалуюсь на жизнь. Когда-то я надеялся чего-то добиться при дворе графа де Коменжа, но почему-то, сам не понимаю почему, вдруг оказался в Инженерном корпусе.
— Я не забыл, с каким увлечением ты смотрел на работу перегонного аппарата. Не могу сказать, что мне нравятся эти новые пушки, но не мне судить, чья убойная сила сильнее — пушек или коньяка. У тебя прекрасная работа, и ты многого достиг, так что не надо смотреть так мрачно.
— Я вспомнил свою молодую жену, брат Жан, и моего маленького сынишку. Они оба умерли от чумы, которую англичане оставили после себя в Париже, покинув город. Так что не будет дома Леклерков.
Брат Жан проговорил на латыни:
— Да будет им вечный покой. Пусть душа их покоится с миром. Утрата, очевидно, недавняя, и рано было намекать Анри, что он ещё совсем молод и, возможно, женится ещё.
— Когда Людовик покончит с англичанами, — сказал Жан с уверенностью, присущей всем французам, как духовным лицам, так и светским, — то думаю, что после этого Франция избавится и от чумы!