Маргарита прощалась с Людовиком, на её щеках играл румянец, напоминавший ему о том, как она тревожится всякий раз, когда он отправляется в поход, грозивший ему гибелью. Она говорила:
— Людовик, дорогой, неужели у тебя никогда больше не будет времени для нас двоих? Одно мгновение могло бы подарить тебе наследника.
Он пощекотал её подбородок:
— Похоже, ты начинаешь любить меня?
— Я всегда любила тебя.
— Когда швейцарцы будут разгромлены, — улыбнулся он, — я, в тишине и уединении, с удовольствием приму участие в этом рискованном предприятии. Мы просто отправимся вместе отдохнуть, только ты и я.
— Fi des sales Suisses! — воскликнула Маргарита. — Почему мы не можем отправиться сейчас же? Тебя и так слишком долго не было рядом.
Но дофин выпил свой отвар из жидкого золота и довольно резко напомнил ей об их общих обязательствах. В ночь, когда отряды выступили из города, Маргарита разразилась напыщенной балладой о роли артиллерии в предстоящей кампании, но так как она не имела представления о технических терминах, уместных в подобном произведении, содержание её сводилось к восхвалению достоинств артиллерийских капитанов.
Людовик стихотворения не прочёл. Да и при войсках, которые он вёл в Швейцарские Альпы, не было артиллерии. Когда хирург пускает кровь, он делает это бесшумно, а это было кровопускание умелое, циничное, тихое и быстрое. Операция прошла удачно.
С французской стороны Альп, в предгорье Юра, раскинулась долина реки Ду, манящая, зелёная и плодородная. К ней и вёл дофин своих буйных и отчаянных ветеранов. Ещё до того, как они пересекли швейцарскую границу, солдаты, весьма гордившиеся своим прозвищем «мясники», начали мародёрствовать и разорять окрестные деревни. Дофин не удерживал их, так как «нал, что этим солдатам уготовано великое будущее, кроме того, он был бессилен в любой труднопредсказуемой ситуации. Он просто вёл войска вперёд, надеясь быстрым продвижением уменьшить мародёрство и сберечь разрушительную силу своих солдат для Швейцарии.
Вскоре широкая долина сменилась лесистой местностью с водопадами и известняковыми расселинами, которых становилось всё больше по мере того, как армия подходила к истоку реки, теперь превратившейся в бурный альпийский поток. В бедных горных селениях этих краёв взять было нечего, а местные крестьяне, проворные и ловкие, как горные козлы, разбегались, едва завидев дофина и его войско. Хотя швейцарцев и не было видно, зато сквозь гул камнепада, который то и дело обрушивался на головы солдат, был отчётливо слышен их издевательский смех.
На склонах горы Террибль уже лежал снег, и колонна повернула в долину Бир. Здесь имелось гораздо больше богатых деревень, так как долина выходила к вольному городу Базелю. И здесь так же, как и в Верхнем Арманьяке, росли виноградники и процветало виноделие. Был конец года (ещё одно обстоятельство, учтённое дофином), и сбор урожая шёл полным ходом. В Швейцарии не нашлось ни золота, ни славы, ни пищи, ни одежды, ни укрытия. Зато в коньяке не было недостатка, и, так как солдатам всё равно умирать, Людовик позволял им пьянствовать и распутничать каждую ночь, перед тем как лечь спать на снегу, не таявшем здесь, как нигде во Франции, восемь месяцев в году.
Три тысячи человек из двадцати дезертировали: некоторые перебежали к швейцарцам, другие отважились с боем пробиваться в Швабию, но большая часть просто отбилась от войска в пути. Остальные, ослабевшие и голодные, ковыляли к Базелю, где, как обещал Людовик, они найдут всё, чего только можно пожелать. Однако, подойдя к стенам Базеля, «мясники» наткнулись на лес швейцарских пик. Ужасное оружие в руках того, кто умеет с ним обращаться, швейцарскую пику можно было нейтрализовать только одним испытанным способом: выпускать тучи стрел из арбалетов, нанося одновременно мощный кавалерийский фланговый удар, — и враг сметён. Но замерзшие руки французов не могли точно целиться, конница вовсе не рвалась в бой, а большую часть лошадей давно убили и съели. Королевских солдат хватило только на то, чтобы очертя голову броситься на частокол копий. Две тысячи швейцарцев положили четыре тысячи французов и сами погибли от рук своих жертв. Дофин, который отнюдь не сражался в первых рядах, удивлённо наблюдал за бойней с холма и видел, как сначала по одному, а затем десятками и сотнями падали швейцарцы. Ни один из них не ушёл с поля боя живым. Ворота не отворились, чтобы впустить уцелевших. Мрачные и неприступные, возвышались стены города над полем брани.